– Никто не знает наперед своей судьбы. Сам я родом из Исэ, и в этих краях у меня не было ни родных, ни знакомых. И вот нанялся я в услужение к жрецу из храма Исэ, который ежегодно обходил верующих в Осаке. Таская за ним его поклажу, я присматривался к здешней жизни, видел, как процветает город, и решил, что, перебравшись сюда и взявшись за какое-нибудь ремесло, смогу прокормить семью из двух или даже трех человек. Мне повезло, и вскоре я свел знакомство с одной женщиной, вдовой бродячего торговца галантерейными товарами. Внешностью она была хоть куда: белолицая, крепкого сложения. Был у нее сынишка двух лет. Я рассудил, что, работая вместе, мы сможем жить припеваючи, а парнишка станет нам опорой в старости, и вошел в ее дом мужем-примаком. Но не минуло и полугода, как, ничего не смысля в торговых делах, я пустил по ветру скромное состояние вдовы и в начале двенадцатого месяца мы остались без денег. Жена ко мне совершенно переменилась. Нянча своего дитятю, она приговаривала: «Слушай меня, сынок, слушай внимательно. Твой папочка был хоть и неказист с виду, зато умом крепок. Он даже стряпать умел. А меня как холил: бывало, отправит пораньше спать, а сам до рассвета плетет из соломы сандалии. Сам подолгу в старом ходил, а нам с тобой каждый год к празднику новое кимоно на вате справлял. Вот и это желтое кимоно – память о моем любимом муже. Никто нам его не заменит. Плачь, сынок, плачь по своему дорогому папочке, которого больше нет на свете!»
Горько было мне, примаку, выслушивать эти речи, но что поделаешь, приходилось терпеть. Тут я вспомнил, что на родине у меня осталось несколько должников: стребовав с них деньги, я смог бы расплатиться с заимодавцами. И я отправился в Исэ. Однако надежды мои не оправдались: должники успели разъехаться в разные края. Так и вернулся ни с чем. Захожу сегодня в дом, как раз перед ужином, и глазам своим не верю: рисовые лепешки сбиты, дрова заготовлены, поднос для приношений новогоднему богу счастья устлан листьями папоротника. «Не так уж, видно, плохи наши дела, – подумал я. – Недаром сказано, что боги не бросают человека в беде». Обрадовался я, что жена в мое отсутствие сумела исхитриться и все уладить. «Ну, здравствуй. Вот я и вернулся», – говорю, и она, с более приветливым видом, чем обычно, подала мне теплой воды вымыть ноги, потом заботливо поставила передо мной поднос с двумя тарелками. На одной лежало намасу[297] из сардин, на другой – соленые сардины, обжаренные в масле. Только я приступил к еде, как она спрашивает: «Ну что, привез деньги?» Услышала, что поездка моя кончилась неудачей, и давай кричать:
– Да как ты посмел явиться домой с пустыми руками? Ведь этот рис – всего одну мерку – я заняла с условием, что расплачусь за него в конце второго месяца. Если к тому времени у меня не будет денег, я пропала! Все платят за мешок риса сорок моммэ, а мы вынуждены платить девяносто пять! И все потому, что ты ни на что не годен. Когда ты вошел в мой дом, у тебя была лишь набедренная повязка, с тем и уходи, ничего не потеряешь! Пока светло, убирайся прочь!
С этими словами она выхватила у меня из-под носа еду и стала меня выпроваживать. На крик сбежались соседи, затараторили наперебой, вторя моей женушке:
– Да, не повезло вам, но ничего не поделаешь, такова уж участь мужа-примака. Ежели осталась в вас хоть капля гордости, уходите. Кто знает, может, еще найдете себе другое теплое местечко.
Так и выставили меня из дома. Я даже плакать не могу, до того тяжело у меня на душе. Завтра отправлюсь в родные края, а нынче мне негде переночевать, вот я и пришел в этот храм, хотя числюсь сторонником секты Хоккэ[298].
Когда эта исповедь – и грустная, и смешная – закончилась, третий прихожанин, вдоволь насмеявшись, рассказал свою историю:
– Положение мое таково, что даже вам я боюсь открыться, кто я и откуда. Останься я сегодня вечером дома, не вырвался бы живым от сборщиков долгов. В долг мне никто и медяка не даст, а выпить хотелось, да и продрог я изрядно. Стал я думать, как бы изловчиться и встретить Новый год, но ничего путного не мог придумать. И вдруг меня осенило. Я вспомнил, что вечером здесь соберутся прихожане послушать проповедь о праведном Хэйтаро. Как ни совестно в этом признаваться, я решил украсть оставленные при входе чьи-нибудь сандалии или сэкида[299], продать их и на вырученные деньги купить вина. К счастью для меня, не только в этом храме, но и во всех прочих сегодня посетителей негусто. Иначе я согрешил бы прямо на глазах у Будды.
Поведав о своей безотрадной участи, бедняга прослезился.
– Ну и ну! – всплеснул руками священник. – Подумать только, на какие греховные помыслы толкает людей нужда! А ведь в каждом из вас заключена природа Будды. До чего же печален наш мир!..
Пока священник предавался этим сетованьям, в храм вбежала какая-то женщина и, едва переведя дух, выпалила:
– Ваша племянница только что благополучно разрешилась от бремени. Я бежала всю дорогу, чтобы поскорее известить вас об этом.
Не успела она уйти, как явился некий мужчина и сообщил:
