– Спасибо, это лишнее. Знаешь, что самое забавное: я не знаю, родился ли я под этим именем или выбрал его самостоятельно, лишь одна подсказка – кровь, – тыкнул он себе пальцем в голову, уселся. – Сегодня под конец смены ко мне в машину сел человек, я вёз его от вокзала… это тоже был я, понимаете? – по подбородку у мужика мерзко текли слюни вперемешку с комочками загустевшей крови. – Он кинул четыре смятые пятёрки на пассажирское сиденье, попросил не задавать вопросов и просто не спеша ехать куда глаза глядят. Я и поехал. А у самого дыхание перехватило. Всё было нормально, мы выехали на проспект, а на следующем перекрёстке он вдруг кого-то увидел на углу и как завопит: «Сто-о-ой!» – что у меня туловище вытянулось струной, я ударил по тормозам что есть мочи, машину тряхануло, и я о руль у… у… ну вы поняли, надо было слышать звук стирающихся об асфальт шин… все прохожие разом обернулись. Я пытаюсь понять, что, б… б… ну вы поняли, произошло. А он говорит: «Обознался, езжай» – и преспокойно кинул на переднее сиденье ещё с десяток купюр. Я охренел, но поехал. Вот тут я должен был этот звоночек, так сказать, себе где-то пометить. Но, в конце концов, деньги лишними не бывают, хотя про себя-то я подумал, мол, выкинет что-то ещё – сразу вышвырну из салона. И вышвырнул бы. И наплевать, что он совсем как я, с той лишь разницей, что его лицо ничего вообще не выражало. Такое – мёртвое спокойствие. Он же тоже у… у… ну ты поняла – о моё сиденье сзади, у него, как и у меня, кровь по лбу шла. И вдруг он говорит абсолютно серьёзно: «Меня зовут Стужин». А я смотрю на себя в зеркало заднего вида и думаю, мол, ну правильно, я же тоже Стужин. И как будто, знаешь, я только и делал, что возил себя по кругу…
– Погоди, а как он выглядел?
– Ты не слушаешь? Он выглядел как я!
– Не может быть. На нём были пальто и зелёный вязаный свитер?
– Свитера не помню, но пальто серое вроде было. И шляпа.
– Шляпа? Ты уверен?
– Да! Абсолютно, он забыл её на переднем сиденье, – начал было раздражаться таксист, но тем не менее охотно продолжил. – Ну, едем мы, едем дальше. Стужин так Стужин. И тут, я не знаю, что-то приспичило мне на свою голову спросить: вот я таксист, а ты кто? А он потряс внушительной пачкой денег и повторил: «Не задавай вопросов и езжай в ближайший парк». Ну я и еду себе дальше, молчу, хотя сам чувствую, что так просто мне теперь не выкарабкаться. И в этот момент небосвод озарила вспышка, она пролетела над проспектом Победы на юго-восток, прочертив параболический шлейф…
– А что ты от меня-то хочешь?
– Ты тут при чём? Я пришёл к своей матери, она владеет этим заведением и сама здесь заправляет. Она всегда знает, что делать.
– То есть ты, весь в крови, не нашёл ничего лучше, чем заявиться к матери посреди ночи и нести чушь про какую-то комету?
– Какую-то комету? Какую-то комету?!! – закричал вдруг он. – Это не
– И что это за комета?
– Я не знаю!
– Как же так?
– Не знаю. Никто не знает, её не берут наши радары – в новостях было. Это приговор. Бегите, пока можете.
Он как-то обречённо и в то же время зло засмеялся и направился к выходу.
Нужен алмазный брус, чтобы заточить ножницы до идеального состояния.
Скандинавский спуск. Ножницы всегда должны быть острыми; двусторонняя пятигранная заточка на точильном камне под руку подводит к мыслям о сонаправленности осей. В стороны летят столбы искр. Или не потому так быстро тронулась машина таксиста – не только из-за денег, – что аж пыль дыбом встала. Ножницы у его горла быстро расставили все точки над «и».
И снова сонаправленность осей: горло движется навстречу ножницам, ножницы движутся навстречу горлу. Всего лишь никчёмное совпадение в судьбе ещё одной шеи и ещё одних ножниц. Но кто знает, может, именно ради этой встречи они приняли свой окончательный облик в хтоническом вареве? В лобовом стекле отражается огненный шар с хвостом на половину небосвода, закипает, набухает, будто недозрелая малина…
И куда он теперь поедет с этими деньгами, если ещё мгновение назад считал себя живым? Какие шаги предпримет приговорённый, чью казнь отменили за мгновение до исполнения? Иногда на жизненном пути обнаруживаются узлы особого напряжения и всякая безобидная деталь указывает человеку, что ради этого он
