– Я тебя видела, – вооружённая чугунной кочергой из бутафорского камина, Надя аккуратно выглянула из туалета в пространство подсобного помещения. Заглянула за угол, откуда источалось бледно-голубое металлическое свечение. Слева – то, что следовало бы назвать кухней, – пусто, справа основное пространство кафе – именно отсюда выскользнула тёмная фигура. Напротив – неприметная облупленная серая дверь, едва достающая ей до плеч в высоту: «hrm» – гласит табличка. Видимо, это и есть кладовка, которую, судя по надписи в туалете, не стоит открывать.
Как можно тише она нажала на ручку, но ржавые петли заботы не оценили, возмущённо пискнув. К своему удивлению, за дверью Надя обнаружила весьма длинный, но очень низкий серо-зелёный коридор, метров десять-двенадцать, едва освещённый лампочками накаливания. Знакомым образом они свисали с облупленности потолка примерно до уровня пупка. На какое-то время Надю очаровали меланхоличные непредсказуемые пульсации лампочек: будто в глубине её души – мигало. По левую и правую руку виднелись очертания ещё каких-то дверей, расположенных в шахматном порядке, а заканчивался коридор резким спуском вниз. Чёрный проём был загорожен прибитой поперёк доской с предупреждением об опасности. Поверх красного знака запрета кто-то нарисовал белым маркером забавную зубастую морду. На кого это рассчитано? Приблизившись на полусогнутых коленях, прижимаясь ухом к плечу, Надя тщетно попыталась посветить туда телефоном, но всё, что удалось выхватить из тьмы, – лишь ещё несколько ступенек винтовой лестницы, ведущих вниз. Как эта хлипкая доска сможет помешать кому-то оттуда проникнуть сюда? А эти двери, что за ними? Заперты. Опять эта мнимая безопасность обвела её вокруг пальца. Чёрт бы с ней. В первую очередь злая на себя и лишь потом – испуганная, девушка попятилась к выходу. Вычурная кованая кочерга прилипла к рукам – наготове. За окнами, кроме её собственного золотистого отражения, – как будто ничего и нет. Туман.
Возможно, он ждёт там. Быстрее бы уже рассеялось.
Ну не ждёт же, все уже усвоили. Вроде бы из такси вышел, спектакль закончился, да и вообще никакого радио под рукой нет, но он всё равно продолжает слышать. Недоголоса вплетаются в Сашину действительность, обращаются из шершавых асфальтовых недр, из птичьих выкриков, из еловых раскачиваний лично к нему:
«Вы куда-то летаете, никуда не летая».
«Вы возвращаетесь, не покидая комнаты».
«Вы действуете, бездействуя».
«Мучаетесь бессонницей во сне».
В парке в это время суток уже не гуляли с собакенами и детьми, Саша заранее подготовил себя к тому, что не встретит её здесь, ведь Тома никогда не принадлежала этому городу, но тем не менее он нередко натыкался на её призрак в мелькающих отражениях, и расстояние таяло, как время и мороженое в душном вагоне, в его видениях она шла в одиночестве вечно по другой стороне улицы, накинув на себя лёгкую молочно-бирюзовую кофту, рукава которой, обвязанные вокруг шеи, покачивались на ветру, и вспоминать её было прекрасно, одна лишь тень её образа давала силы прожить неделю до конца, а потом, если карта ляжет, можно и снова в путь… Глаза открываются, глаза закрываются.
Отшельник.
Завертелся, да. Облокотился на обрушенную кладку арки, честно пожалел себя, но ещё больше – тех, кому по долгу службы придётся разбираться в нюансах «расследования». Всё. Последняя точка поставлена твёрдым карандашом, и дальше не сдвинуться с места. Никаких больше конвертов, никаких инструкций к действию, никакого города N*, никакой
За парком огромным пористым саркофагом высилось прибежище, тяготившее человека своей чужеродностью, но в то же время с чисто филологической точки зрения оно звалось про себя «домом», что роднило просто обставленную квартирку с той единственной двухэтажкой на окраине города, где в юности своей он проводил время с сентября по май на протяжении пресной учёбы и с мая по сентябрь, когда малочисленную местную детвору распихивали по лагерям или курортам, подальше от мутной жижи реки Т* и теплоэлектроцентралей, а он оставался, томимый бездельем. По иронии судьбы двухэтажки той никогда не существовало по документам, в том плане, что она не висела на балансе никакого района, за ней не числился никакой «Жилищник». И как бы жильцы ни боролись, ни писали в различные инстанции, ни одна организация не решалась брать на себя ответственность за гнилые коммуникации, дырявую крышу и вязнущий фундамент. И так уж вышло, что над телевизионными антеннами, покачивающимися на ветру, светило всегда синее солнце на жёлтом небе и в синем свету синело всё остальное: двор, лица, лужи и лес. Дом – не только прописка; без привязки к стенам дом – не что-то конкретное, скорее, фон для сновидений, такая же неотъемлемая и осязаемая часть тела, как почки и костный мозг.
