Я, конечно, не моралист и далеко не лучший собеседник, понимаю, но в этот раз – да, может быть, немного перегнул палку. Водитель не молчал: с закрытым ртом он буквально не затыкался всю дорогу своими покатыми плечами и зевающим во всё горло профилем. Невольно я вместо того, чтобы подремать в пробке, бросился в расчёты, сколько да как: человек двадцать, думаю, возит за смену, может, больше, если задерживается на работе, а отёчность лица и цвет кожи кричат – задерживается. Взгляд сухой, сутулость, раздражительная напряжённость поперечных складок на лбу – экстерьер вываливает всё, что таится за душой: денег нет, тестостерона и того меньше, как тут отказаться от пенного после смены, беспощадные агрегаторы… ах, сложно… кортизол, фитоэстрогены – это ступени… мозжечок, лишний вес… ме-ме-ме… местный, уроженец столицы Верхневолжья (голосом из рекламы)… это на время, конечно, так-то у него план есть, гараж приглядел на Силикатке (шиномонтажку замутить)… а для реализации плана надо б подкопить, а лучше б сорвать однажды куш – и видали его тут. А сам молчит, понимает, что нельзя клиента грузить. Ещё, не дай бог, оценку снизит, что тут же отразится на уровне гормонов благодаря договору о вовлеченности в корпоративную систему.
Тут уж я не выдержал, зубы сами собой заскрипели, мне стало жизненно необходимо отнять у этого человека то малое, что у него осталось: семью, собаку, кожу содрать, сансевиерию выкорчевать с корнями, чтобы он наблюдал, чтоб отдавал отчёт. Первобытная злоба берёт за очевидное; кажется, только не моя собственная злоба, а самого человека, в данном случае – водителя. А дальше как-то само…
– Почему ты ещё здесь, тупая ты тварь? – слышу свой голос. – Отвечай: как удаётся тебе себя не ненавидеть! А?
Жду ответа бесконечно долго, в ушах звенит мой голос. Кто, если не он, сможет ответить мне на этот вопрос? Ему было тогда, наверное, сорок – сорок пять, номер и марку автомобиля не помню, фамилия какая-то
«Все, хана, тут я и останусь», – даже с неким приятным спокойствием подумал водитель. Пассажир ему что-то говорил, но что? Удар, звон в ушах. Он не слышал толком; всё вдруг закрутилось в масляном чаде, лезвие сильнее впилось в горло:
– Искренне надеюсь на то, что мы поняли друг друга. Да?
– Да… – взвизгнул по-поросячьи.
– Ну, бывай!
Спуск скандинавский, больше ничего не вспоминается, за исключением разве что мягкой серой шляпы на переднем сиденье и драпового пальто три четверти, да и незачем было вспоминать…
В тот вечер, закончив заказ, таксист (буду звать его Серёжей (или не буду)) направился прямиком в больницу, никуда не заезжая, то и дело потирая нос и неглубокую ссадину на шее, от этого ощущения ему хотелось вжать шею поглубже в плечи. Больно, зараза, не больно, а даже, скорее, как-то слишком кисло. Зажмурился, втянул сопли, обильно разбавленные кровью, лицо быстро отекало. Шоссе, поворот, светофор, поворот, отвести взгляд от серого здания хосписа при больнице, металлический привкус в глотке, ухабы парковки. Главное – не играть. Главное – не играть. Главное – не играть.
Идут гудки. Длинные и слегка вопросительные.
– Больше мы дверь никому не открываем, – Надя на всякий случай нарисовала на внутренней стороне ладони жирную чёрную точку. – А это чтобы не заблудиться.
Наконец сестра взяла трубку.
– Ты на часы смотрела?
– Ни привет тебе, ни пока, – я ей не верила до конца, но чувствовала, что копать нужно в эту сторону. – Поздно, да, но ты же сама звонила минут сорок назад.
– Надя, я тебя люблю, всё классно, но с того разговора прошло одиннадцать месяцев. Почти год.
– Ага, конечно.
– У тебя что-то случилось?
– Почему обязательно должно что-то случиться? Может, я так просто…
– Ты реально бросила учёбу? – перебила Надю сестра.
– Бросила, и что с того?
– За тебя же платили родители, – произнесла она без какого-либо упрёка в голосе.
– Теперь они платят мне. Они не узнают. А если и узнают, уверена, что поймут. В целях неприятия бурления в котле случайностей, а вероятней, для того, чтобы мочь лучше отличить себя от своего правильного успешного отражения (то есть от тебя), я распрощалась с будущим, которое я сама выбрала, а ещё проколола нос (септум) и один сосок (хотела оба, но больно, твою мать).
– Надя, неужели ты никаких уроков не извлекла из прошлого?
– Ну почему же: кое-какие навыки с учёбы остались, их хватает для того, чтобы копаться в себе ножом. Для чего ещё нужно высшее образование? Ни связей, ни друзей – надо было постараться, чтобы так пролететь… ты вон вышла замуж, стала матерью прекрасных девочек, когда-нибудь и они нарожают преемниц. Дай бог, чтобы у них сложилось всё лучшим образом. А мне вообще сколько лет-то? Кажется, вчера было шестнадцать.
– О, мне не хватало этой откровенности.
