Под синим солнцем полностью

Этот фон преследует тебя вне зависимости от того, как далеко ты убегаешь, как глубоко ты погружаешь себя в работу, перелёты, встречи, – всё это лишь слегка отвлекает от превозмогающей всякую возможность пустоты. На какой бы великолепной площади ты ни очутился, пред величием какого бы собора ты ни смолк, ночью ты всё равно возвращаешься в тот самый убогий дом на берегу мутной реки. Хотя в реальности ты не находишь ни времени, ни сил, в вечных отговорках – всегда не до того, точнее, того хватает с избытком, как и в безоблачные полдни юности, когда в одиночестве время тянулось бесконечно долго. Ты навсегда там. Движение для тебя выросло в масштабах, но так мало изменилось по сути: клён, поле, многочисленные берёзы обратились странами, городами, краями… кухня, через Памир – прихожая, прихожая, Иерусалим, комната – для человека созерцательного что ни шаг, то перевалочный пункт. Кладбище Гласневин, Бальбек, Омский острог, Пуэрто-Вальярта, крепостные стены Измаила, Террейру-ду-Пасу и набережная меланхоличной Тежу… Вспомнится, и кто-то дёргает за хвостик клубка скомканных чувств, являющих собой нечто среднее между теплом и стыдливостью. И, распутываясь обратно, возникают перед глазами видения-привязанности – мать, река и шелест тополей, даже если сам ты в этот момент лицезришь с Гибралтарской скалы предел мира.

Каждый новый полёт всё сильнее пугает без видимой на то причины, всё больше приходится вливать в себя алкоголя и транквилизаторов, придавая организму состояние эстетико-вегетативного транса; всё что угодно, лишь бы не трястись в одиночестве заполненного салона; каждая следующая командировка, вне зависимости от яркости полученных впечатлений, видится более бессмысленной, а цели – опасными и деструктивными. Права человека, свободы и оружие массового поражения. Во что я ввязался? От изначального ощущения причастности к настоящей истории осталась лишь видимость игры с детскими фигурками и их бесконечными случайными перестановками на клетчатом поле. И нечего обнадёживать себя мнимыми фиговыми плодами: каждая статуя, поражающая изысканностью форм, мироточит кровью мира, каждый лозунг, взывающий к справедливости, обращается приговором наивному естеству. Вокруг сплошь и рядом переплетения виноградников лицемерия и лжи, сдобренные торжеством логических аргументов и приторных речей, а этот факел в моей руке, кому он предназначается на самом деле?

Я отрицаю освобождение, но верю: рано или поздно конец этому сургучом запечатанному фарсу должен наступить, причём так же нелепо, как и начался. И в этом свете Надя – чем не повод?

Произношу это и аккуратно надрываю следующий конверт.

Электричка мчится в обратном направлении.

«Ладно, месье Саша, давайте притворимся, будто вы и правда приехали в N*».

«Эксперимента ради мы пойдём вам навстречу».

«Нет, не "навстречу", мы сходим туда вместе».

«В конце концов, то, что вы себе напридумывали, расскажет о вас не меньше, а может, даже и больше вашей унылой действительности».

«Сколько времени вы провели в N*?»

«И почему, кстати, N*? К чему эти формальности?»

Всё возвращается на свои законные. За окном быстро сменяются майские пейзажи, всюду пестрит в глазах тонкая жизни нить, и Саша, отрываясь от книги, подолгу наслаждается мыслями, которым лишь вид нетронутой природы способен быть источником. Голова же, подчиняясь, кружится, опьянённая запахом душной черёмухи; Саша вспоминает, как мальчишкой лез по ветвям клёна, не боясь ничего, как и те ребята, что уж на несколько суков обгоняли его. А после они с научной беспристрастностью с разгона ныряли в кусты шиповника, отмечая его необычайную колючесть. Этот шиповник, неужели через несколько часов он увидит его набирающим цвет?

Нет, конечно, не увидит, ведь шиповник выдран с корнями.

Среди лесов одно поле особенно привлекло его внимание. «Идеальное поле», – подумалось ему. Вдаль оно простиралось километров на пять, позади тянулась куцая лесополоса, и даже крошечный одинокий стог располагался, как нарочно, в нужном месте – по золотому сечению. Галеру хватил гребень волны, позволив несчастным за вёслами насладиться живописными видами русской провинции. Чуть впереди, через пару минут езды, идеальное поле смущённо закрылось от посторонних глаз небольшой осиновой рощей, на опушке которой лениво кудахтал глухарь. Хоть услышать его было и невозможно, Саша тем не менее подметил его растрёпанный хвост.