– Даже если принять ваши условия на веру, важнее окажется раскладка, именно она определяет, что и как будет написано, а не кот.
– Язык, значит? Гарантий, что мы будем услышаны и поняты, у нас, увы, нет, вы правы, зато есть… – в этот момент старик многозначительно посмотрел на севшую напротив девушку с растрёпанной кипой бумаг в руках.
– Я? Что это значит?
– Поймите, Надежда, я лишь одно из крошечных звеньев той воли, что стремится сломить скорлупу прагматизма, абсолютно незначительное звено. Мне известно не намного больше вашего, а понятно и того меньше, лишь текст, который вы произнесёте и который вы забудете.
– А я вам зачем?
– Я мог бы сказать, что вы лишь ещё одна петелька в игре, но это не так.
– Заложница? – предположила Надя.
– Нет, что вы, – рассмеялся он. – По правде говоря, будет правильнее сказать, что мы ваши заложники. Вспомните первый раз, когда вы посетили это заведение. Не упускайте ни одной детали, ни одного душевного порыва. Дайте угадаю: сам факт наличия кофейни стал для вас сюрпризом? Как будто её никогда тут и не было… Вы не задумывались, почему посетители так удивляются, обнаружив здесь именно вас, Надежда? Даже ваш верный слуга в моём лице. А кто-то угрозами, насилием выгоняет вас отсюда. Дело в том, что мы никогда не видели вас, точнее, мы вас не помним, понимаете?
– На самом деле нет. На самом деле я просто не хочу вас понимать.
– А я и не настаиваю, с полоумными стариками так легко спорить и так сложно с ними соглашаться! Вечно доживающие несут одну чепуху. И всё же выслушайте: все здешние обитатели исходят из ограниченности своего опыта, и ваше неожиданное появление не может нас не тревожить. В то же время – вы для нас недостающая деталь, что расставляет всё на места. С одной стороны, в ваших силах исцелить нас, разорвать порочный круг, вытеснив наше бытие за пределы уже увиденного, с другой – своим вторжением вы можете уничтожить те последние крохи, что у нас имеются. Если я стар и дряхл, но это не значит, что мне нечего терять. Каждый раз нам приходится рисковать этим «влачением». Ничего удивительного в том, что нам страшно, ведь кроме этого у нас ничего нет. Мы даже не марионетки, не шестерёнки заведённого механизма, но безликие тени, снуём бесцельно туда-сюда. Вы же для нас – огромный астероид, траектория которого пролегает в непосредственной близости. Мы вынуждены возвращаться сюда, потому что вы возвращаетесь сюда. Может быть, я не утверждаю, вы участвуете в принудительном эксперименте по исследованию быстрой фазы сна. А может, вы всего лишь часть обучения нашего скромного AGI – то есть искусственного интеллекта нового поколения, а кофейня ваша – это притвор «чёрного ящика», то есть области алгоритма, недоступной даже разработчикам. Согласитесь, эту версию не получится с ходу опровергнуть. Здесь мы будто персонажи ваших снов, замираем – брошенные – каждый раз, когда вы нехотя продираете веки, и оживаем, когда вы дремлете. Вы не могли не заметить, что всякий раз, оставляя свой пост в пользу всевозможных абреакций, вы рано или поздно вновь оказываетесь здесь, ищете взглядом часы, которых нет, и проверяете наличие чернильной точки на левой ладони. А нам – побочным персонажам – не остаётся ничего иного, как следовать за вашей волей – или, точнее, безволием. В свою очередь, вы и сами цепляетесь за любую соломинку, лишь бы на время покинуть свой унылый дозор. Вы дописываете истории посетителей, а они дописывают вашу историю, – взмахнул он четвертинкой рисунка, затем бросил её на пол, та медленно спланировала к Надиным ногам. – Я что-то засиделся: время, дорогая Надежда, его не обмануть, даже если его нет! Если что, я обитаю по соседству. Заскакивайте, когда станет невыносимо скучно.
И вновь зазвучала, удаляясь, трость по плитке. До выхода не больше девяти метров, но длятся они целую вечность. Этот звук – синкопный – удар и будто эхо, как шасси вагона, мчится по рельсам. Стоило китайским колокольчикам возвестить об уходе гостя, Надя на всякий случай закрыла дверь на ключ.
Взяла телефон и воспроизвела эту мысль в посте.
От перчаток зачесались локти. Бы. Зачесались бы. Если бы перчатки были. Если бы платье было от Фортуни, плиссированная туника, чёрная, без рукавов. И вуаль, в крошечное такое сердечко. Бледность, подчёркнутая густотой алой помады. Сидишь себе за кассой, скучаешь, и серость непроглядная за окном булькает, как манка в ковше, и едва заметно кто-то копошился, не одна, не две тени – будто целая толпа, медленное шествие по кругу чистилища. Посреди ночи в полной тишине. С вуалью уже перебор, достаточно узенького ободка, пущенного по лбу. И причёска как у Артемиды в момент убийства дочерей Ниобеи.
«Кап!» – капнуло с потолка.
– Этого ещё не хватало, – Надя всмотрелась в своё нимбами расходящееся отражение в аккуратной лужице на кухне. – С другой стороны, мне-то какое дело.
