– Но ведь это побуждает к определённому поведению, к определённому характеру! Это же что-то символизирует!
Надя молчит.
– Что, прям и брови рыжие?
Надя молчит.
– Спасибо хоть на том. Но вообще хочу сказать, что рыжий – должен быть с первых страниц рыжим. А по веснушкам что?
Молчит.
– Оно и видно, глянь за окно! И кто он?
Молчит.
– Брось это, сестрица, думаешь, я не вижу? Кто он?
Молчит.
– Прелестная сентиментальность.
Молчит.
– Чего молчишь? Проверяешь? – зло рассмеялось изображение. – Скажи ещё, что ему не нравится, как ты улыбаешься? Я найду и оскоплю твоего Сашку. Точнее, он сам ко мне прибежит как миленький.
– Он не мой, и я не говорила, как его зовут, – вздрогнула Надя.
– Потому что ты и сама не знаешь.
– Я просто выдумала это… и тебя тоже, всех вас, ты – моя реакция, навязанный идеал, который преследует меня по жизни.
– Если допустить, что одной из нас и правда нет, то кого? Меня здесь, с детьми, в браке, с какой-никакой карьерой, социальными связями, или тебя, сидящей в одиночестве в странной антиутопической дыре с историей, которая не клеится, как к ней ни подступись, и вдобавок с какой-то кометой в анамнезе… Надя, подумай сама: какой заговор, какие петли времени, о чём ты?
– Что есть, то есть. Выбирать не приходится.
– Ты мне не веришь?
– А ты сама себе веришь? Если я – твоя реакция, то реакция на что? У тебя же нормальная жизнь!
– Да… и во многом благодаря тебе, Надя. Нет никаких нормальных или ненормальных жизней.
– Ну кто-то же из нас, получается, точно не в себе. Кто я, по-твоему?
– Ты? Ты – голос, к которому я обращаюсь в моменты отчаяния, который мстит моим обидчикам и успокаивает, когда тревога переполняет моё сердце. Голос, которого нет, мои душевные метания, моё осуждение родителей и моя неуверенность перед обществом. Нормальная, ненормальная… уж не потому ли так редко мы общаемся, что теперь в этом нет большой необходимости? И ничего иного не остаётся моей верной сестрице, кроме как прозябать не пойми где, не пойми с кем?
– Можешь даже не стараться.
– Да-да: и моя ревнивая упёртость. Всё это заперто в ларце с надписью «Никогда не открывать».
Надя швырнула телефон на прилавок, схватила связку ключей и, разъярённая, направилась к кладовке. Не без трепета взглянула она на чёрный провал в конце коридора, но выбрала всё же следующую дверь.
…Для того чтобы стать тем, кто я есмь, мне надлежит прекратить своё бытие.
Проснулся Саша с тяжестью не только в голове, но и на душе, затем нехотя подобрался к окну, зажмурившись от чрезмерной яркости света. Сквозь едва рассеянное тюлем полуденное солнце доносился плач. Там, что ли, у маленького мальчонки подохла собака? Очень горько он плакал, сидя на руках у дедули, у которого и у самого глаза застилало, мальчонка же отбивался, не хотел и слышать уговоров, видимо, сильно был к ней привязан. Приходится долго тереть кулаками зенки, чтобы понять, в чём тут именно дело. Рядом никого, встаю. Они сидели на скамейке перед детской площадкой, а за спинами у них тактично раскачивались стебли топинамбура с весёлыми жёлтыми наконечниками. А какие-то девочки хором кричали:
– Отпустите Алису гулять! Отпустите Алису гулять!
Но Алису гулять не пускали, женщина грозно швырнула что-то матом и с размаху захлопнула окно, и дальше, как бы дети ни орали, окно не открывалось. Звуковая сепия. Мне кажется, я был таким же мальчишкой, когда умерла моя собака. Только с того момента я начинаю что-то помнить целостно, до этого – лишь расплывчатая нарезка: очень непросто разглядеть сквозь торфяной поток, лишь непреднамеренно само что-то всплывает чешуйчатым рыбьим брюхом и сразу нырк обратно – немое, но яркое… породой… порода… как-то на… крупная ещё порода, может в метель спать спокойно под открытым небом… серая, лохматая… я любил подолгу гулять на берегу, где летом шагу не ступить из-за людей. И ярко светило подсолнухов целое поле – приходится сильнее жмуриться. Саша отошёл от окна. Головная боль быстро нарастала, он сжал череп руками, слегка постучал, чтобы не дать ей разойтись и не слышать криков, доносившихся со двора, и тихонько засмеялся.
«Вон он!»
«В окне! Это он!»
«Он убил собаку!»
«Ты убил собаку!»
«Ты убил собаку!»
«Убил собаку».
