Ты была в этом кафе несколько раз, когда сбегала с пар или просто когда рисовала по ночам, сбегая от себя самой, даже отвратительное название тебя не спугнуло; ты садилась за один и тот же столик в самом далёком углу, скрытом от основного пространства. Там тебя никто не трогал, и ты могла спокойно пить крепкий кофе, от скуки придумывать чужие истории и переводить бумагу и грифель, и так до самого утра, когда начинали ходить автобусы и трамваи. Было хорошо. В ночном ожидании порой тебя одолевал короткий тревожный сон, во время которого ты не смыкала глаз, лишь картинка, освещённая теплотой маслянистого света, застывала перед глазами, и мысли тоже застывали, а когда ты просыпалась, перед тобой стояла полная дымящаяся кружка. Статная женщина, которая работала там бариста, заботливо подливала свежий кофе и укрывала тебя флисовым пледом в катышках. Ты так ни разу и не смогла застать этот момент; когда наступало серое, чаще зимнее утро и нужно было собирать карандаши и клячки со стола, с пола и аккуратно пробираться к выходу, бариста не было видно; ты говорила громко: «Спасибо!» – и, не дождавшись ответа, тащилась на ближайшую остановку трамваев, чтобы сесть в один из них, поехать до конца, а потом обратно. Никто не обязан хорошо к тебе относиться, никто не обязан уважать тебя, любить и понимать…
Хозяйка не подходила этой забегаловке; с каждой неделей она становилась всё строже, бледнее, но до последнего укрывала тебя. Было в ней нечто тонкое, материнское, символическое. Жаль, что ты не успела отблагодарить её; однажды ты пришла туда и тебя встретило лишь объявление о поиске новых сотрудников. Что-то ёкнуло внутри, и ты не думая заполнила анкету. Это было третье место, куда ты пыталась устроиться. Никаких требований, никакой подготовки, никаких взглядов на мир. Простое дело, простая вещь. С тех пор тебя ждали тихие бессонные смены: только в этих крупицах была
А в какой-то момент и это неспешное, ритмически выверенное движение по инерции вдруг оборвалось. Настало время тишины, и лишь мысли, подобно земляным червям, тихо шуршали, медленно зарываясь куда-то вглубь. Как небо смутно озаряется задолго до самой зари, так и ты предугадывала какое-то сомнение, которое постепенно зарождалось в груди, ночи напролёт слушала, как орган, приводящий в движение кровь, трудится, неустанно отстукивая ритм. Стоя перед быстро проезжающим поездом в пространстве, заполненном невидимой ватой, ты не успевала разглядеть ничего в мелькающих оконцах, вот-вот, кажется, в тишине что-то появится, но, как бы я ни напрягала слух, тайна тишины вновь и вновь ускользала в глухом стуке, заполняющем раз за разом пустое помещение. Всё повторяется, но стойкое любопытство продолжает жадно вслушиваться в тишину в паузах между ударами сердца… тогда-то и появился этот парень в зелёном свитере. Себя не ненавидишь, ага!
С этими мыслями Надя скомкала «платье от Фортуни» и бух его в лужу.
Берёшь в порыве телефон, идут гудки. Предчувствие беды, большой беды не отпускает. И всё же отдаёт нелепостью, как в твоём маленьком мирке способна уместиться большая беда? Лесть. В серости туманной плещутся сгустки, вьются по сырости асфальта, прикасаются к окнам с характерным скрипом. Спряталась за барной стойкой.
– Читаю последние посты, не могу не заметить: ты не справляешься с базовым целеполаганием, – с ходу вынесло вердикт Надино изображение, постаревшее лет на десять. Сестра неслась по трассе за рулём кабриолета, но выглядело это не по-настоящему, а как в чёрно-белых фильмах шестидесятых, словно автомобиль потряхивали на платформе.
– Ты рассказала им. Зачем?
– Ты же знаешь, мы желаем тебе только добра. – Для полноты образа ей не хватало шёлкового платка и прямоугольных солнцезащитных очков.
– Пожалуйста, не нужно учить меня жизни.
