Наполненные очарованием, вкусами и запахами годы моего взросления минули, а я, будто натянутая тетива тугого лука, всё жду своего мгновения, ни на секунду не забывая о том, что, возможно, момент так и не настанет, сжатая пружина не разожмётся и тетива провиснет со временем, исчерпав свою потенциальную энергию на растяжение упругих волокон нити. Боюсь себе признаться, что уже.
«Море волнуется – два!»
Эти несчастные случаи повсеместны, о них не пишут в газетах, не кричат в новостях, а человеки продолжают безропотно стареть вместе со своими благими стремлениями под серым налётом пыли и снега, гаснет свет последнего фонаря на неожиданно промёрзшей улице, так и не прикоснувшись ни к прекрасному, ни к ужасному.
«Морская фигура, замри!»
«Вы и сами прекрасно знаете, что ни прекрасного, ни ужасного не существует».
«Это уравнение сводится к тождеству».
«Где на обеих чашах весов будет пусто».
«А главное, и весов-то нет».
Опять кто-то сгорел, опять началась война, опять к Земле приближается комета. Другое дело, если бы в газетах и журналах писали о том, что на страницах истории вечно остаётся незамеченным за своей очевидной ненужностью, ненужной очевидностью, в то время как из этих мелочных событий по большей части и состоит бытие. На обложках – личности, которые ведут себя тише воды, ниже травы. Марат такой-то в очередной раз не совершил ничего особенного. Рая З. в который раз не воспользовалась случаем изменить свою судьбу. Соль стоит в верхнем шкафу на нижней полке. Рыба ловится на крючок. Любопытный воробей провожает взглядом прохожего. Дерево бесшумно падает в лесу. Картофель скучает внутри вареника.
Я послушно беру карандаш и пишу, когда правая рука устаёт, я пишу левой. Две вороны каркнули за окном. Вы слышите, они сидят на двух разных ветках опавшего тополя, прямо над площадкой, где играют дети, они смотрят своими чёрными бусинками прямо на нас. И бусины их глаз наполняются огнём.
– Там, вверху! Смотрите!
– Что это?!!
– В небе!
– Господи!!!
Что было накануне? Сколько это уже длится?
Японский веер, скомканное кимоно, пластинки Led Zeppelin, лифчики без косточек. Следуя чьей прихотливой воле, он становится частью зацикленной на себе истории? Саша снова выглянул в окно. Будто устыдившись, небо мраком скрывает смертельные раны городского пейзажа: безжизненные дворы, изрешечённые осколками стены, вспоротые крыши. Болезненная тишина прерывается разве что каким-то повторяющимся скрежетом вдали. Вот какова правда, поэтому уж лучше тут быть частью беспорядка, игрушкой, оставленной воображением до более удобного случая. Ни прошлого, ни будущего, лишь роль в порыве безотлагательного, почти случайного влечения.
Ну и пусть, я и не против, в конце концов, всем нам уготована доля быть частью чьих-то сценариев. И если уж выбирать между девичьими грёзами и воплощённым адом…
Он с виноватым видом пришёл к Наде, вручил с порога огромный букет сапфировых гортензий и вновь уловил тонкий аромат эстрагона (вновь? когда успело стать вновь?), она ждала с ужином в прозрачном персиковом пеньюаре с ромашковым принтом, светилась от счастья, и Саша тоже, и это было то самое живое чувство, будто прошлое горит окончательно вместе со всем балетом и балластом и нет никакой необходимости в дополнительных объяснениях.
Мы пьём из высоких запотевших бокалов просекко, она всё время говорит, что я ей кого-то напоминаю, мурлычет на плече, полусознательное существо, я без остановки дарю ей серьги в форме пожирающих себя змеек, понимая, что лучшего применения им всё равно не сыскать.
Ты не расспрашивала меня ни о чём, и я тебя тоже, и за это мы всегда будем негласно благодарны друг другу; секреты между нами невозможны, ни сейчас, ни завтра, ни задолго до нашей встречи. Да я бы и не смог ни на что ответить, как не смогу объяснить, куда и зачем утекают сквозь пальцы предметы. Ещё вчера они были надёжно скреплены струбцинами и липкой лентой и составляли, таким образом, обыденность. Наверное, поэтому меня и не покидает ощущение, будто смысла в принципе нет, ведь если бы смысл был, был бы смысл к смыслу тянуться, а бессмыслицы – избегать и не осталось бы в мире места хаосу и злу. Поэтому и говорить здесь не о чем. Простой салат с руколой и креветками в твоём исполнении играет новыми красками, хоть я почти и не чувствую вкуса еды (от меня этого не требуется), каждый звук, шорох пуговицы, выскальзывающей из прорези, этот сон я наблюдаю позади окна из темноты: тёплое свечение приглушённого светильника, она отдавалась, а после едва заметно сияла светом Вавилова – Черенкова, объятая холодным запахом молодого тела, засыпала на моём плече – или делала вид, что засыпает. Ей нравилось ничего не знать, а ему нравился оттенок её помады и запах, он тихо дышал её льющимися волосами и невольно вспоминал детали никогда не происходивших событий. А они-то уж – минуты – знали себе цену: не замолкали ни на секунду, из темноты откуда-то сверху шептали:
«Зачем вы сделали это? Камрад Саша!»
«Вы слышите?»
«Зачем вы сделаете это?»
«Неужели вам не жаль их всех?»
