В выходные (в прошлой жизни) выбор каждого уважающего себя местного ограничивался рекой, все бессознательно тянулись к ней, как отчаянное лезвие к жиле, стояли по двум берегам, кто резвился, кто просто лежал на пыльном покрывале, кто-то мыл машины, кто-то стирал паласы, и грязная пена хозяйственного мыла бежала по течению, по водоворотикам. Но будни были за нами, мы могли выбирать: по или против. Всё анатомично законам математики, влево – по течению, там километра два с половиной до небольшого мыска и притока – ещё более скромного ручейка, вправо – против – по кромке Синего леса, но до него ещё нужно прошмыгнуть сквозь деревенский пригород, разные людские жилища, контраст бросается в глаза (когда-то гнилые серые зубья заборов явным образом отделяли тех, кого постигло разочарование, от расчётливых и меркантильных прощелыг – нынче же всё сравнялось). Холодный расчёт – математика, повторюсь. «Перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4).
Мои милые призраки прошлого! Прогулка к реке летним утром – очень старая традиция, и вы не можете не знать, если достаточно давно проживаете бок о бок с нами; вы всё знаете, но тем не менее у вас отчего-то свой мир, отделённый от пепелища какой-то невидимой, но очень прочной стеной. А вообще каждому по возможностям, потребностям и так соответствует своё подмножество: уж если не всем достаётся «МИР!», то мирок точно для любого найдётся (бюджетникам для социальных выплат положена соответствующая карточка), но вас это ни в коей мере не оправдывает, такую ограниченность нельзя оправдать ничем на свете; будучи бессмертными, сидеть здесь в потрёпанных категориях вечного, пока остальные плещутся в прохладе торфяной реки, – это преступление перед бытием. Я бы, может, и понял, если бы во время этой рядовой процедуры, нужной всегда кому-то и где-то, но не мне и не вам лично, вы оставались людьми и томились с пониманием, но вы не подмигиваете, потому что вы – не люди, а вешалки – ловцы человеков, вы не чувствуете презрения к себе, но преисполнены гордостью и ухмыляетесь. А ведь по большому счету мы здесь – ресурс без сучка и задоринки, как же выходит так, что кто-то обо что-то зацепляется?.. Обойдёмся без ментального рукоприкладства… наступит час, и все символы и знаки раздора осыплются, как листья по осени, останутся лишь голые кости, и полусдохшим радиоактивным червям нечем будет полакомиться, даст бог – травинки вырастут, сомневаюсь, что там хватит на куст смородины; а впрочем, я преувеличиваю, такой уж я человек.
Есть только свет, и в который раз я почем зря хулю себя; меня ещё не кормили, но я знаю, что покормят; меня не будут пытать физически; и на том спасибо, что лица, меня окружающие, трижды безразличны ко мне; я – коробка на конвейерной ленте комплектовщика, одна из многих, малая часть дневного плана, который необходимо лоб расшибить, но выполнить. Я знаю, о чём говорю, на жизненном пути мне случилось перейти немало дорог, и не всегда удавалось успеть на зелёный свет, не всегда это было удобно, на что вы отвечаете:
«Избавьте нас, пожалуйста, от удовольствия выслушивать пошлые подростковые комплименты, никак не относящиеся к делу, и чётко отвечайте на поставленные вопросы».
«Мы же с вами не враги».
«И даже если порой мы переходим на "ты", мы желаем вам исключительно добра».
«Хоть и осуждаем убийство ни в чём не повинной собаки».
«Скажете, что и пальцем не прикасались к пёсику?»
«Достаточно и того, что вы о ней вспомнили».
Меньше всего на свете презираю глупость и скудоумие свои, чернь из черни, меня просят не размусоливать мысль, мне молча угрожают, но что я могу? Я вас спрашиваю? Я уж и забыл, о чём хотел сказать в этой главе. Впрочем, пожалуйста, я к вашим услугам, не для того ли я здесь и в руках моих прозрачная казённая бумага и карандаш 7H, чтобы грехи все ваши принять и отпустить? А заодно и свои… а? Нет, что вы! Извольте! Своими не делюсь, грехи мои вам не отнять у меня огнём и мечом. Я безгрешен в ваших лицах, господа порядочные! Упейтесь кровью моей, меня хватит на десятки, тысячи, миллионы, я безграничен в своём скудоумии, писать это – моё право и обязанность как гражданина страны, лежащей в… кого, простите? Не расслышу, никак не разберу: вы блеете, как цирковые волки! Что там у вас по пыткам? Аккумулятор, клеммы для мошонки? Откупоривайте шампанское! Готов с ловкостью парижского гарсона разлить по бокалам! Каждому! Каждому! Бросайте производство орудий убийства, больше они никому не сдались, как и все шашечные войны, что затеяны импотенцией всласть имущих, рвите газеты, тормозите трамваи, все несчастные пленники свободы – полезайте в клетки! Ночи хватит на всех!
– Море волнуется раз!.. – кричат беспечно дети во дворе, а я всё никак не могу вспомнить зачем.
По чьей злой воле вместо того, чтобы исследовать жизнь и прекрасное, я продолжаю исследовать шипящие голоса, что отвечают мне – уже запечатлённому, а значит – немому, неспособному достойно защититься?
«Море волнуется – три!»
