«Чёрт подери, а ведь я почти решился предложить вам кофе с моими фирменными сухариками».
«Угадайте какой?»
«Лучшая тайская арабика, это вам не сраная Бразилия, это Блек Айвори».
«Вам это ничего не говорит?»
«Блек Айвори – это частично ферментированные в кишечнике юного слона отборные спелые зёрна, выращенные на высоте не меньше тысячи двухсот метров в жаркой и влажной среде Таиланда».
«Не каждый смертный заслужил кофе из дерьма, пусть даже и слона».
«Вам смешно?»
«Просто мы слеплены из разного теста».
«А кто-то вообще пьёт растворимый».
В девяностый раз, когда Саша сидел на оттоманке под распахнутым веером, Надя, скрашивая безделье, размышляла, как бы оно всё повернулось, если бы она не открыла дверь? Или соизволила прежде взглянуть в глазок, а там вместо Саши очутился бы, скажем, участковый, явившийся для того, чтобы взять показания по поводу украденного ковра. Ведь в украденный из подъезда ковёр поверить куда проще, чем в патологическую привязанность к случайному посетителю кофейни. Почему она так уверена, что он и правда «Саша»? Вдруг девушка заметила, что молодой человек выкарабкался из своих мыслей и пристально изучает набросок на четвертинке. Вновь этот взгляд: никогда прежде она не сталкивалась с подобным, нет, не так: оттиск его взгляда содержался во всех предыдущих и будущих волнительных моментах, и вот от этого ей почему-то стало смешно, но Надя сдержалась.
– Её зовут Тамара, – произнёс Саша преспокойно. – Эту девушку за мольбертом. По крайней мере, когда-то звали так. Верно? Кому, как не тебе, это знать.
Будто в полудрёме в окно хлынула со шквалистым ветром и ливнем осенняя хандра, которую особенно приятно встречать в объятиях постели. Кто это вообще такой и что он себе позволяет? Нежно сжимает твою руку в своей, а ты – что? Даже если и десятилетие знакомы, разве возможно знать по-настоящему, разве есть в цифрах хоть капля предсказуемости? Подыгрываешь.
– Я встречал множество её различных сущностей множество раз, – как-то даже обречённо ухмыльнулся он. – В нетронутой темноте невольно может показаться, будто мифическая
– И всё же кто она? – спросила Надя спустя минуту обдумывания.
Дождь перестал, а лужи сковала спонтанность ноябрьского морозца. Повинуясь незримому потоку, она взялась за иллюстрированный альбом и распахнула на случайной странице, внимание её тут же переметнулось на «Нарцисса» Караваджо, а у Саши защекотало в носу. Перелистнула на «Тития» Риберы – кольнуло в боку. Дальше, к «Ночному кошмару» Генриха Фюссли – сбилось дыхание. Они и сами сидели – выщербленные из тени – будто нарисованные, прикованные к дивану и друг к другу.
– Хм. Она не человек, нечто параллельное человеческому, – снова ухмыльнулся Саша, но ещё несколько мрачнее. – На самом деле я знал её под многими именами, всякий раз, когда я был близок к тому, чтобы схватить её, мне приходилось просыпаться от нестерпимого стона будильника и находить себя в постели. С тех пор я ищу её, но натыкаюсь лишь на других ищущих её, подобно мне. Нас много, очень много – все те, к кому она успела прикоснуться.
Дистанция меж мной и Надей без устали претерпевала изменения, то сокращаясь до переплетения тел, то вырастая до мыслимого предела, растаскивая нас по разным углам комнаты. Прикосновения – рифмовались с замыслом, становились центром притяжения взглядов среди логично-нелогичной неразберихи. Пару раз мы вместе оказывались у окна и, по очереди тыча пальцем вниз, находили в непримечательной заснеженности двора детали, способные заново пролить свет на.
– А иногда мной завладевает уверенность, что это не мы её лишились, а она – нас и теперь она всего лишь метафора
