В следующую секунду мы, превозмогая созерцательную безучастность, бросались отыскивать эти вещие отметки на запястьях друг друга, восходя по нитям сухожилий всё выше к смыслам, обретающим в нас плоть.
– Она – чёрная птица, что скачет по краю крыши панельной девятиэтажки, за которой ты в часы праздности наблюдаешь из окна напротив, пойди поймай её – скорей уж сам расшибёшься; а до горизонта, глянь, в ряд ещё сколько-то таких же крыш, таких же птиц, и кроны небольшого бульвара, и высотки соседнего района, и трубы, и небо, янтарное закатное небо, и синее солнце – и это всё таится в одном-единственном моменте, а она – ключ от него. Она будто история, что проигрывается вспять…
«Ключ-ключ-ключ», – эхом отыгралось в голове.
– От чего ключ? – Надя детально изучала свою ладонь в тусклом свете.
– Может, от той первой содержательной действительности, а может, от пустоты. Я не знаю, это всего лишь моя неубедительная догадка. Не суть даже, от чего именно: главное, что это всегда самый ржавый и самый последний ключ на связке, и я перебираю один за другим, истуканом стоя перед запертостью. И нужно бы уже бросить бессмысленное занятие, но мне жаль потраченного времени, я будто смертельно болен этой идеей…
– Какой идеей?
– Я покажу, – он достал из сумки старый ноутбук, открыл его и повернул к девушке синим экраном. – Если ты мне поможешь.
– Он сломан?
– Позволь, – Саша аккуратно притронулся Надиной кистью к потёртому корпусу лэптопа, и он ожил.
И мы стояли лицом к лицу и глядели на зелёный луг, на который как раз набегал прохладный вечер, и плакали вместе. – И жизнь была тогда мне милее, чем вся моя мудрость когда-либо.
Я что-то говорю своему отражению в чашке с минералкой. В узкой полоске света слежу за тем, как пузырьки отрываются ото дна и суетно спешат на поверхность. Щекотно в носу. Сколько недель минуло с тех пор, как я начал ходить кругами? За всё то время я побывал в каждом мыслимом и немыслимом уголке планеты. Главное – не оборачиваться.
Кажется, это было вчера, а на самом деле промелькнула не одна тысяча лет. Пожары, башни, кометы, пандемии, извержения вулканов, ядерные взрывы. Никто и не заметил, что весь мир разошёлся по швам, будто по инерции люди продолжили ходить на работу, учиться в университетах и школах, игнорировать утреннюю зарядку. Отчего эта зацикленность на повседневных привычках видится болезнью? Я смотрю в кружку, и мне кажется, что нам следовало бы брать пример с пузырьков в газированной воде: дрожать, но всё же тянуться к поверхности, чтобы там раз и навсегда избавиться от временного контура личности.
Порой Тамара и похожие на неё люди встречаются на пути, а порой её нет, но чаще и то, и то одновременно; воскрешая в памяти мимолётный образ – лекало человеческого влечения, тщательно погребённый под слоями других женщин и стран, с одной стороны, я чувствую будто бы облегчение после зуда, но с другой – именно облегчение и напоминает о самом зуде, с которым я свыкся абсолютно. Главное – не оборачиваться.
Крепкая перекись по старой кровавой корке, которую я старательно выскребал ногтeм из своей жизни. Можно ли этим оправдать (не) совершенное мной зло? Я даже не знаю. Да и так уж оно велико, с другой стороны? Жизнь твоя никак не поменялась, ты отработала смену до конца, как и положено, а потом поплелась домой, прежде купив в магазине десяток яиц, чтобы приготовить из порченого кефира блинчики. Этих денег неимоверно мало. Чтобы изменить что-то кардинально в судьбе человека, нужны более решительные действия.
