Мы – вдоль ручья, холмистый берег, огромные сосны, кемпинги: когда тропка плелась вверх по кромке обрыва, я лез вперёд и протягивал тебе руку, на очень крутых склонах ты опиралась на мои плечи и чуть ругалась, когда спотыкалась. Ты улыбалась в полутьме заходящего, когда река становится чёрным провалом в небытие, мы крались по самому краю, в шутку подталкивая друг друга к обрыву… о чём ты говорила? О чём? О том, как здорово было бы? Зачем мы не… всегда, всегда, всегда… бесконечность, только надо открыть дверь… или наоборот… холодно, мурашки по коже, ветер по черноте крон, немного страшно, осторожнее, скажи спасибо за то, что я тебя поймал… сам меня толкнул! Сам себя. Кто-то бренчал минорно на гитаре, вот оно – счастье, свобода, движение где-то в параллельном мире, некая форма социальной депривации. Уже давно перестали попадаться на пути палатки и костры, значит, и нам пора было разбивать свой лагерь. В бесцветных сумерках мы поставили палатку под столом на склоне, расстелили мешки, натянули тент, ты выцарапала на досках «купорос», я отправился за дровами, буквально на секунду отвернулся, я только закрыл глаза, открыл, а тебя нет. Я остался один под столом, под брезентом, с купоросом и курицей, которую мы хотели приготовить на костре, но теперь это не имеет смысла, ждал, жду, нет её, хлеб заплесневел, нет костра, и развести невозможно, ведь она – необходимое условие огня – die Hexenkönigin, без неё даже сухие дрова, пропитанные бензином, не разгорятся, не то что эти – ртутные капли. Зубы дрожат от холода, и руки окоченевают, но я продолжаю безрезультатно рыть землю. Главное – не оборачиваться.
Где-то в глубине я догадывался, что она исчезнет из моей жизни так же неожиданно, как и появилась. А я найду себя в Синем лесу, продрогшим и бесконечно одиноким с замороженной курицей в зубах. Может, и правда поэтому я не могу её убить? Не могу закопать её? Потому что она успела соскочить с крючка или же её и не существовало вовсе? И в отличие от других образов, я не могу вычленить её из бреда воспоминаний, безбожно исказить его и остаться в итоге ни с чем? Нет?
Переворачиваю лист, пишу:
Она всегда уходит. Я был бы полностью готов к её уходу, если бы не смутная надежда, что пеленала мои мечты, шепча, будто теперь перед нами лишь тихое семейное счастье, будто оно уже в кармане. Эта надежда отравляла душу и пускала колючую пыль под веки. Я обманывал себя и не прекращал кричать «ау!» в глубину леса, ведь я обещал, я клялся… и эхом раздавался мой вопрошающий вопль, многократно отражаясь, отражаясь, жаясь, жаясь, сь, в ушах звенело… я звонил кому, гудки, гудки, повсюду гудки, сливались… я ходил по тем же, где мы с ней… где, что, кому? Двухэтажные домики, почта во дворе, за каким-то цыганским рынком, туда тебе приходили письма и посылки с одеждой, туда же ты прислала мне серёжки, на которые я так долго копил, набережная первой октавы, магазины, я снова звоню… твои друзья говорят, что ничего не знают, это ты их научила так? Они никогда
Почерк Саши сделался сбивчивым, он оторвался на минутку, зевнул, размял руки, протёр уставшие глаза и тут же с новыми силами накинулся на карандаш и бумагу, с ходу зафиксировав свой зевок и размятые руки, хотя никто его никуда не торопил. Вы молча говорите:
«Ты накрасил ей глаза, расчесал рыжие волосы, детально прорисовал ресницы, приглушённые тона, но ты забыл добавить ей костей и мяса, и потому лежит она у тебя сейчас на полу – скомканная кожа с накрашенными глазами и губами… не дело».
«Пиши-и-и, пиш-ш-ши-и-и», – шипите.
Вы ползёте по углам, но я вас почти не замечаю. Вообще ничего не замечаю, но знаю, что вы тут как тут. Вы моя тёмная материя. Всё, что происходит в наблюдаемой реальности, так мало меня заботит, но ваша патологическая игра лежит вне поля моего внимания. Я обыграл вас по праву рождения. Мне достаточно и
«Трусливое отродье!»
«Ах, сукин сын!»
«Вы сознательно до последнего не выходите из норы, чтобы вас просили».
«Ну так мы просим!»
«Снегурочка! Снегурочка!»
«Впрочем, не отвечайте».
