Под синим солнцем полностью

Да, я сутулился, но я никогда не курил сигарет, не пил отваров калеи (Calēa zacatēchichi) и не ел чрезмерно горячего супа (это вредно для пищевода). В моих амбициях никогда не находилось места порабощению одних и подчинению другим, мне чуждо играть на поле, которое вы почему-то вдруг присвоили, чтобы, катая клюшками шары, понапрасну выкрикивать режущее мой слух имя; чуждо стремиться к более удачным ролям, коллекционировать мнения и награды. Достаточно и того, что я есть и у меня есть глаза. В тени я живу тихим своим трудом, прячась от очевидного абсурда за неочевидным, я ощущаю себя ребёнком, и мне нельзя выходить наружу – так в детстве мы боялись соваться в Синий лес, отмахиваясь бабкиными наговорами и суевериями, будто этот лес питается детьми. Но это правда! Я с ужасом всматривался в его темень из-под одеяла, пока она меня туда не увела. Тома не перевернула мою и без того ничего не стоящую жизнь, жизнь рассыпалась сама, как старый ясень на пригорке. А я по итогу остался ни с чем просто потому, что этому суждено было случиться, я не вынес отсюда никаких уроков или знаний, даже о самой Томе я ничего не знаю, кроме того, что мне приснилось: волосы, глаза и губы, принадлежащие теперь тебе.

Была ли она умна? Что мне до этого? Разве первые холода умны? А приоткрытое окно и блики на стекле? А в небе гонимые ветром облака, что тают на фоне луны? Есть мелодия, чьи плавные переходы лишь едва доносит ветер до ушей тёплым вечером среди малиновой листвы и шёпота, когда горячее дыхание – горячей и запах рук – громче, чем отражение в колодце двух силуэтов на фоне первых звёзд.

«Это что, стихи?»

Красива ли? Это может интересовать только того, кто привык выбирать вещь на прилавке и проверяет, из какого сырья она сделана, какого она размера, чем её можно запивать, на какой счёт ставить? Но разве мы не говорим чаще всего о том, что никогда не будет нам принадлежать в той же степени, как это предполагают наши домыслы? Тешим себя? Вы ждёте, когда я споткнусь, ведь этот неприятный момент верно подскажет вам, что здесь начинается кульминация моей жизни. Напрасно.

«Есть ли»

Есть ли? Спрашиваю я себя вместо ответа. К чёрту ответы, ответы найдутся, задавайте вопросы! Её нет, сейчас есть я и мои некачественные раздумья. Когда я осознаю это, ничто не меняется в корне, так, слегка бьёт током, и на мгновение я запутываюсь во времени и лицах: было уже это или только будет? Твоё, моё, её? Мы все так похожи, что я закономерно путаюсь. Карандаш кончился, позвольте новый, спасибо.

Жара, и пахнет пылью. После того как она испарилась, сиюминутное равновесие закономерно начало рушиться, я в лице Саши взял себе привычку оборачиваться чаще, чем это считается приличным, только и делал, что оборачивался, нет ли там, но нет. Повсюду звучал шёпот и шныряли контуры без сердцевины, голоса вернулись после непродолжительного перерыва, они зашептали с новой силой, а может, и не в этом дело; в жару, сидя на печке, накрытый тремя тулупами, и всюду – тройка, тройка и тройка, куда ни посмотри, на что ни облокотись – везде три. Но нет нигде т. Хочется умещать шажки по раскалённой плитке, заново выстеленной семнадцатый раз за год, невероятно искусно и очень наглядно.

«Напрасно вы так думаете».

«Но не будем долго вас интриговать».

«Скоро вы и сами всё узнаете».

«Впрочем, вряд ли это будет для вас сюрпризом».

В течение следующих нескольких недель на горизонте так и не показалось ни одного облака; коптить начинало с самого раннего и не прекращало ещё пару часов после заката, пока земля не остывала. По новостям только и говорили, что об аномалиях и смоге, накрывшем столицу. В самые жаркие дни, когда на улице практически исчезали прохожие и воздух трепетал над раскалённым асфальтом, создавалось полноценное впечатление старой доброй аргентинской сиесты, принуждающей сидеть в тени, пить горяченный мате из тыквы-горлянки и знатно потеть. А когда мате заканчивался, нужно было лишь протянуть руку из распахнутости окна, и кто-нибудь из соседей непременно подсобил бы небольшой пачкой.

Но дома не сиделось. Амбиции следака: с лупой в руке выискивать жизнь и настоящее – она и есть эта тропа – непротоптанная, что ведёт сквозь бурелом мнений и абстрактных нагромождений, – и я иду, я иду, я иду! Я ползу!

«Пора бы уже плеснуть водички вам в лицо».

«Слушайте».

«Вместо того чтобы так же, как и большинство горожан, стараться не высовываться из комнат и офисов с вентиляторами и кондиционерами, вы взяли себе в привычку выходить на прогулку в полдень».

«В эти часы вы медленно, словно призрак, скользили по тротуарам между пыльными липами на роликах в шляпе и в пальто, незатейливо глядя под ноги, а вечером – на небо, где резвились летучие мыши – чудные твари, говорят, приносят счастье и интерес».

«Расколдованный мир в своей томящейся от жары статичности казался скорее экземпляром в музее, в котором можно было наблюдать пародию на жизнь».

«Ад, из которого нельзя выйти».

«Но это не совсем то, что мы хотели сказать».

«Позже».

«Мы всегда успеем вас разоблачить».