Кошмар прописался в снах Дунгу, когда, назвав почти забытый им пароль, в его размеренную жизнь ворвался гонец из запавшего в душу, но далекого от нынешнего дня мира. Настолько далекого, что по прошествии лет капитан задавался вопросом: был ли он вообще? Сторона та до знакомства неудержимо манила к себе, суля наибольшую для африканца ценность – белую жену, но при расставании – хлестала невидимыми батогами…
Кандидатками в жены он разжился несколькими, упиваясь от мысли: как в этой богатой, но страдающей от глобального дефицита стране легко заполучить благосклонность женщины. Лишь дари ширпотреб и безделушки с европейских распродаж…
На этой волне впал в откровенное распутство, хотя с молоком матери усвоил: отношения между расами – субстанция жестокая, чреватая страстями и притирками зверинца. В итоге попал на откровенную хищницу, свято верившую, что за честь поболтать с ним вечерок обязан раскошелиться. К концу четвертого курса привык между тем к иному. Когда в силу любопытства – мир тот был до затхлости замкнут и одинок – но чаще благополучия ради, белые, пусть не самые видные женщины, раскрывали объятия и даже конкурировали между собой, чтобы усладить его черное тело.
Ее намеки о подарке воспринял, как готовность отдаться, снять напряг, дыбившийся уже визуально. Привлек девушку к себе, шалея от добычи. Та стала вырываться и как обухом по башке: удар коленом в пах и душераздирающие вопли «Насилуют! Спасите!»
В экспансивной Африке женских истерик насмотрелся вдоволь, но того, что последовало, не доводилось. Сложившись от боли, в какой-то момент испытал чувство, темное и не воплотившееся в действие лишь по причине физической немоготы: нащупать в этом визжащем, отринувшем все условности, ослепшем мешке его голосовой инструмент и перекрыть.
Едва разлив шампанское, комнату незаметно закрыл, но ключ в дверном замке оставил. Между тем Галина (имя девушки) и не пыталась выскочить в коридор общежития. Схватившись за волосы, продолжала дико, совершенно не по-человечески вопить, брызгая, как из пульверизатора, слюной и слезами. Одна из них приятно обожгла, когда, согнувшись, крутился волчком у ног Галины.
Тем временем в сознании мельтешило: провернуть ключ, открыть! Но как разогнуться и выдавить слепящую боль? Не смог. Даже когда соседи загремели кулаками, а чуть позже – выломали дверь.
Стражи порядка наручников одевать не стали, руки были скованы и так, держась за не спадающий от прилива крови и боли холм. Пара растерянных и как на подбор белобрысых милиционеров скорее помогали плестись к воронку, нежели тащили.
Обвинение предъявили через месяц, допросив лишь дважды. Медицинского заключения о следах насилия в материалах дела он не встретил, его и не могло быть. Руки Галине не вязал, так, чуть-чуть, скорее игра, нежели перехлест дозволенного. Зато почти с каждой страницы уши рвал Галинин вопль, запечатленный десятком свидетелей.
«Откуда вам известно, что была попытка изнасилования?» – из показания в показание переходил вопрос следователя.
«Слышали бы вы тот крик!» – посетовала сердобольная мамаша, приехавшая к дочери-студентке в гости.
Навещавший его консул Мозамбика (у Ботсваны в Москве тогда своего консульства не было) лишь разводил руками, комментируя: «У Африки один настоящий друг – СССР. Раз дошло до суда, оснований хватает и все согласовано…»
За неделю до процесса вызвали к следователю. Зачем – одному богу известно. Следствие-то завершено и дело передано в суд.
В кабинете следователя – прилизанный и отутюженный с перебором тип. Одет во все импортное, ничем на развязных циников, сотрудников советского правопорядка, не походя.
Заговорил по-английски, чем не просто изумил, а отнял поначалу дар речи, ибо владел языком лучше, чем он сам, хотя английский для него, практически, родной. Подробно расспрашивал об отце, вожде крупнейшего в Ботсване племени, его связях. На следующий день явился снова и, выложив на стол разграфленный бланк, сказал: «Согласитесь работать на советскую разведку – вас освободят и позволят уехать на родину. Вот обязательство».
Вняв до конца, что предложение не сон, подался всем телом, хотя видел: ручки на столе нет. В тот момент, ослепленный прожектором чуда, был готов согласиться на что угодно – теракт в штаб-квартире Национальной партии[38] или похитить самого охраняемого в ЮАР заключенного Н. Манделу – лишь бы не мыкать в тюрьме. Тянуть-то лямку не где-нибудь, а в Сибири и по статье, что впору лезть в петлю – сокамерники разъяснили…
– Прежде убедимся в искренности… – «Отглаженный» слизал бланк обязательства в ящик стола.
Убедил, ответив на сотню каверзных вопросов, некоторые из которых по несколько раз. И, получив пароль для распознавания связного, утонувший в тумане инструкций, убыл в Лондон, а оттуда домой. Из общежития доставили вещи, ни в институт, ни к товарищам заглянуть не дозволив.
На родине от телефонных звонков поначалу вздрагивал, но с каждым годом все меньше и меньше, пока сыпь в душе не убавилась, а потом и вовсе рассосалась. Десять лет – не месяцев, время – лучший психоаналитик.
