Холодной, неулыбчивой Россией все же грезил, но не экзотикой края, а девичьими телесами – столь же ослепительно белыми, как и ее нескончаемая зима. И грустил: вернулся-то порожняком, мечту не осилив.
Поступил на службу в полицию, сразу на должность замначальника столичного отделения. Отец даже не вмешивался – как-никак почти четыре курса юридического за плечами. По западным меркам – В.А., штучное для Ботсваны в 1970 г. образование.
Сложившись профессионально, в один прекрасный день постиг, хоть и интуитивно, но твердо: Галина подставой КГБ не была. Легло так, чем и воспользовались. Неврастеничка, эликсир непредсказуемого – алкоголь, распаливший аномалию, и fucking door[39], будь она не ладна! С тех пор, уединяясь с подружками, дверь не запирал…
За две русские пятилетки обзавелся семьей, построил дом, один из лучших в Габороне, и, став на ноги, лениво считал дни, когда начальник отделения уйдет на пенсию.
Дунгу уставился в потолок спальни, не в силах пошевелиться. Глаза, конечности, вся плоть остекленела, наполнившись формалином ужаса. Лишь мозг, действуя как щуп робота, перетаскивал, группируя, вдруг открывшиеся истины.
Прежний сон, будто отторгнутый пробуждением, перемешался с реальностью, формируя новый, распухший фигурантами расклад. Кисть с черной отметиной, еще недавно кромсавшая тело, повалилась наземь. Но упала не в целину забвения, а в братскую могилу, где метрдотель Морис с мамой почивали в обнимку вечным, но, оказалось, не беспробудным сном. Ожив на миг, они раздались в испуге, чтобы слиться вновь, сильнее, чем прежде, и уже никогда не расставаться.
Между тем нож повергнутого не исчез, его перехватил мужчина, который напоминал скорее тень, нежели человека, и спрятал за спину. Лик субъекта угадывался. Дунгу днями видел его мельком – в компании чернопалого гонца из страны межпланетных амбиций и алькова бросовых цен. Запомнился железной твердостью нутра, сочетавшейся с плавными движениями пумы.
Тень скоро исчезла, оставив после себя воздушную яму, которая то выпускала угрозу, то щемила неведением, а порой, по амплитуде настроения, давила безысходностью.
Обгоревший труп белого провалялся в морге габоронской больницы без малого год и никем востребован не был. При этом Дунгу хоронить запрещал, издавая все новые и новые отсрочки.
Когда в конце концов распоряжение поступило, в ветеранской ячейке обнаружили женщину, поступившую месяц назад и, как и европеец, неопознанную. Скорее всего, санитары что-то напутали, никак при этом патологоанатома не удивив. Из-за профнепригодности, а точнее, халатности и лени их штат обновлялся чуть ли не каждый квартал.
Не мудрствуя лукаво, врач составил акт захоронения и в тот же день отослал депешу Дунгу. Для успокоения души, своей, а может, статистической, женщину из VIP отделения переправил в «яму». Так на местном кладбище звался участок для бездомных – всех по-братски, в один пенал, в котором «ветеран» давно покоился, на «заслуженный отдых» отойдя.
– Забыл что? Топчешься…
– Спросить хотел…
– Что, недоплатили?
– О другом…
– Кстати, первый гонорар отпразднуешь? В меру, смотри!
– Мысль, право… Может, в «Тюльпе»[40] посидим. Угощаю.
– Со студентами не пью! И с прочими тоже. Матери отдай, одной не сахар!
– О родителях как раз, об отце…
– Отце? Ему сидеть да сидеть, начал только!
– Я могу и без денег… Ему помогите!
– Не понял: посылки или свидание?
– Отпустите его!
– Отпустить – куда и откуда?!
– Из тюрьмы.
– Ты что, с Луны свалился?! Ум за разум?
– А что я сказал?
– Сказал… Где находишься, надеюсь, помнишь? Мы – оплот Советской власти, ее защита! Твой отец – самый что ни на есть враг. Меха – все равно, что валюта, он же их расхищал! И наказан по закону, который для всех один! Отпустить… Батюшка пусть отпускает… Против власти кто согрешил, будет наказан, от звонка до звонка! Заруби себе на носу и больше о нем ни слова!
– Мой отец пешка, отдувается за других. А те, на кого работал, чистенькие, в тени.
– Это что – домыслы или как понимать?
– Куда уж, на самый верх тянется…
– Если знаешь, выкладывай.
– Зачем? На контакт ради отца шел…
– Кошки-мышки брось. Не то – на его место загремишь!
– После того, что для вас сделал?
– В общем так: хочешь сотрудничать – сотрудничай, но об отце забудь, пока не отсидит свое. Парень ты, конечно, не промах, побольше бы таких! Надеюсь, не запутаешься. Да и… за полсеместра стипендию, где еще?
– Ты что, оглох?! Не слышишь?!
Шабтай моргал, точно спросонья, хотя на самом деле не спал. Сидел в беседке с Барухом, своим подопечным, его окликнувшим, и, прикрыв веки, плутал: по советской юности, где в двадцать уже был развалиной, нет, не физически – в помыслах и душою, по раздолью короткой, но куда только ни кидавшей и как только не выкаблучивавшейся судьбы.
– Пить принеси, пересохло! – вновь прохрипел Барух.
– Может, в дом, кондиционер включим? – Шабтай приподнялся.
Полупарализованной Барух застыл, чем-то походя на осьминога, укушенного ядовитой змеей.
