Елене нравился Минск. Как правило, она останавливалась в большом здании, находившемся в самом замке при впадении Немиги в Свислочь. Дом назывался митрополичьим подворьем, так как Новогрудский собор 1415 г. назначил Минск наряду с другими городами местопребыванием митрополита. Проведя какое-то время в этом намоленном уголке западнорусской земли, она всегда чувствовала себя буквально исцеленной, помолодевшей. Словно в нее вливалась какая-то таинственная сила. Здесь приходило умиротворение и успокоение. Уходила усталость от двора, где, как в этом все больше убеждалась княгиня, боятся нестрашного и смеются несмешному, где суета сует и всяческая суета. Окрестности Минска казались Елене таинственными и прекрасными, особенно в те ночи, когда светила яркая манящая луна, королева ночного неба, наполняя воздух волшебным прохладным светом. В тихие, слегка морозные вечера великая княгиня любила смотреть, как летучие облака то закрывали небесную красавицу, то оставляли без покрова, нагую и таинственную. Зимой же лунное небо, снежный саван земли и безмолвие, наполнялись тайной мудростью, которую не разгадать… Она в Минске часто бывала и, естественно, не могла не содействовать строительству храмов. Здесь ею был устроен Вознесенский монастырь, восстановлен кафедральный собор города. В 1500 г. весь православный мир узнал чудесную новость: во время одного из татарских набегов на южную Русь чудотворная икона, находившаяся в Киеве, оказалась в Днепре. Она по воле Божьей поднялась вверх по течению, а затем по реке Свислочи доплыла до Минска, где и остановилась. 13 августа 1500 г. в присутствии великой княгини она была внесена в церковь Рождества Богородицы. Это чудесное событие еще больше расположило Елену к Минску.
В городе в это время было тринадцать церквей. Несколько из них построила и восстановила Елена. Древнейшими считались монастыри Свято-Духов, Козьмо-Демьянский и Петропавловский. Вознесенскому Елена подарила населенное имение Тростенец. Сюда она чаще всего приезжала со своими думами, мольбами и упованиями. Жизнь монастыря проходила в строгой размеренности. Длительные церковные службы отличались благолепием. В поклонах братия: по старшинству, от старцев у алтаря до послушников близ притвора. Также подходили и для целования Евангелия и икон. В таком же порядке чинно следовали к трапезе. Пища вкушалась в глубоком молчании, слышен был только монотонный голос чтеца. Кушали по два раза на дню, но не до сытости. Из питья — вода. В монастыре всегда было много нищих, просто приходивших издалека богомольцев. Елена любила раздавать милостыню личную, непосредственную из рук в руки, притом втайне от постороннего глаза. Это для нее было обязательным актом богослужения, практическим требованием правила, что вера без дел мертва. Елена считала, что когда встречаются две православные руки, одна с просьбой Христа ради, другая с подаянием во имя Христово, трудно было сказать, которая из них больше подавала милостыни другой: нужда одной и помощь другой сливались в братской любви обеих.
В имении Тростенец, находившемся недалеко от города, она проводила по нескольку месяцев. Когда бы ни приехала княгиня сюда, всегда находила должный порядок. Дома содержались исправно, все находилось на своих местах — везде чувствовалась рука управляющего пана Ознобиши. Даже прошлогоднее лето, последствия которого люди сравнивали с войной, не принесло особого урона имению. Тогда установилась необыкновенная жара. Реки, пересыхая, мелели, болота высохли и стали гореть. Земля и особенно поля покрывались глубокими трещинами. Пожары полыхали в лесах, захватывая пламенем и строения. Гибли люди и животные. Здесь, в Тростенце, жил старый челяднин, которого Елена иногда приглашала на прогулки. Ей казалось, что он знает все: как будто купальский дедок бросил ему из своей корзины волшебный цветок папороти. На все случаи жизни у него были ответы и советы.
Переступая в роще через срубленное дерево, он говорил:
— Прежде чем срубить дерево, нужно попросить у него прощения, а также разрешения у деда-гаюна, защитника леса…
Как и большинство священнослужителей, с которыми Елене приходилось беседовать, старик счел нужным сказать великой княгине об остатках языческих обычаев, о празднованиях кумирских и связанной с ними нравственной порче. Елена слушала и дивилась складности речи старика.
