Путешествия предстают дидактической фантазией в сочинениях философов Просвещения (первых интеллектуалов в современном понимании), которые, дабы выявить присущие современному обществу пороки, часто упоминают далекие неевропейские общества, описываемые либо как более «естественные», либо как более «рациональные». В литературе конца XVIII века по-прежнему циркулируют сказки о физическом уродстве, привозимые путешественниками в дальние страны (вспомним рассказы о трехметровых гигантах Патагонии), но понятие уродства всё больше соотносится с нравственными категориями. «Мы» становимся моральными уродами. Существует целый корпус литературы о путешествиях в экзотические страны, причудливые достоинства которых излагаются для достижения поучительного контраста с Европой. Предпринимается путешествие из цивилизации – из настоящего – в лучший мир прошлого или будущего.
Многие искатели устремлялись в Америку – Америке посвящено множество сочинений о путешествиях, реальных и вымышленных. «Вначале, – сказал Джон Локк, – весь мир был Америкой». Кревкёр и Шатобриан нашли в Новом Свете мир, не испорченный цивилизацией: здоровье, бодрость, нравственную целостность, освежающую наивность и прямоту. За потоком утопических фантазий с неизбежностью последовала реакция, в частности язвительные заметки британских путешественников середины XIX века, например Фанни Троллоп и Диккенса, которые сочли нас, американцев, не слишком цивилизованными, словом – вульгарными; Гарриет Мартино, в 1830-х, ощущая веяния аболиционизма и феминизма, проявила к нам куда более приязненные чувства. Многие современные суждения об экзотических местах реактивны. В XVIII веке одной из «образцовых рас» считались турки; в 1850-х годах бесстрашная Мартино сумела проникнуть в два турецких гарема, описав насельниц как наиболее измученных, подавленных и развращенных человеческих существ, которых она когда-либо встречала.
Хотя суждения о путешествиях – идеализация экзотического общества или рассказ о его варварстве, похоже, чередуются в присущих человечеству циклах надежды и разочарования, некоторые страны (следуя таинственным законам стереотипирования) оказались более восприимчивы к идеализации, чем другие. Китай считался волшебным королевством со времени странствий Марко Поло; в XVIII веке было распространено мнение, что Китай, страна разума, не знал ни войн, ни разврата, ни невежества, ни суеверий, ни широкого распространения болезней. Америка тоже, несмотря на все писания очернителей, продолжает выступать объектом идеализации. Напротив, Россия – это страна, обычаи и энергия которой постоянно вызывали осуждение. Со времен Ивана Грозного, первого Московского царя, захватившего воображение Европы, сообщения о бесчинствах в русском обществе составляют плодотворную область в путевой литературе на Западе. Единственные памятные репортажи в пользу противоположного, рассказы о непревзойденных высотах свободы и справедливости в Советском Союзе, вышедшие из-под пера нескольких иностранных визитеров с 1930-х по 1950-е годы, как раз в годы сталинского террора, лишь укрепили эту традицию.
Сложно представить, чтобы рассказы маркиза де Кюстина о варварстве и деспотизме в России 1839 года столько же разочаровали читателей, сколько описание варварства культурной революции в Китае за авторством Симона Лейса. Многовековая склонность думать лучше о Китае и хуже о российском обществе до сих пор отдается эхом – хотя по многим критериям китайский коммунизм бесконечно более репрессивен, более (буквально) тоталитарен, чем советский коммунизм, китайская система всё еще имеет гораздо «лучшую прессу», чем советская. (Действительно, большинство самодовольных антикоммунистов на самом высоком уровне американского внешнеполитического истеблишмента ведут себя так, будто не замечают трагически сталинистский характер современной китайской политической жизни.) Некоторые страны вечно служат источником фантазий.
Философы Просвещения приписывали идеальные добродетели не только благородному дикарю – гуронам Вольтера и Руссо, мудрому старику-таитянину Дидро, – но также современным неевропейским («восточным») народам, в частности туркам, персам и китайцам. Фантазии последующих поколений сочинителей было не так просто развенчать. В глазах поэтов-романтиков единственной «идеальной» цивилизацией был основательно мертвый мир Древней Греции.
Когда-то путешествия сами по себе выбивались из нормы. Романтики истолковывают личность по сути как путешественника – пребывающее в вечном поиске бездомное «я» с истинным гражданством земель, которых вообще не существует, или пока еще не существует, или больше не существует; личность понимается как идеал, противопоставленный реальности. Понятно, что такое странствие бесконечно, а пункт назначения – предмет постоянного размышления. Путешествие становится условием современного сознания, современного взгляда на мир – попыткой избыть тоску или огорчение. В этом смысле каждый человек – путешественник.
