Под ударением полностью

Сам язык, который Барт назвал «утопией» в эйфорической формулировке, завершающей Нулевую степень письма, теперь попадает под удар как еще одна форма «силы», и его старания распространить свою чувствительность на области, в которых язык есть «власть», порождают пресловутую гиперболу в лекции в Коллеж де Франс: сила языка «попросту говоря – фашистская». Предположить, что обществом управляют монолитные идеологии и репрессивные мистификации, необходимо для бартовской защиты эгоизма, послереволюционной, но тем не менее антиномической, для его представлений о том, что утверждение неразрывно личностного – это акт бунтарства. Такова классическая экстраполяция эстетской позиции, когда она становится политикой – политикой радикальной индивидуальности. Удовольствие во многом отождествляется с недозволенностью, а право индивидуального утверждения – со святостью асоциального «я». В поздних сочинениях тема протеста против власти принимает форму всё более приватного определения опыта (как фетишизированной вовлеченности) и игрового определения мысли. «Большая проблема, – говорил Барт в позднем интервью, – переиграть обозначаемое, переиграть закон, переиграть отца, переиграть угнетенного – я говорю не взорвать, а переиграть». Эстетский идеал отстраненности, эгоизма отстраненности, позволяет проявить страстное, одержимое участие: эгоизм пыла, очарованности. (Уайльд говорит о присущей ему «любопытной смеси страсти и безразличия… Я бы взошел на эшафот за чувство и оставался скептиком до последнего»). Барт продолжает утверждать отстраненность эстета и одновременно подрывает ее – страстями.

Как все великие эстеты, Барт был знатоком двойственности. Так, он определяет письмо и как щедрое отношение к миру (письмо как «вечное порождение») и как отношение отрицания (письмо как «вечная революция языка» – за пределами власти). Он тяготеет и к политике, и к «антиполитике», исповедует и критический взгляд на мир, и свободу от моральных соображений. Радикализм эстета – это радикализм привилегированного, даже избыточного, сознания и одновременно радикализм истинный. Все истинно моральные взгляды основаны на понятии отрицания, и точка зрения эстета, которой может быть присущ конформизм, тем не менее потенциально закладывает твердокаменную (а не просто элегантную) основу для великого отрицания.

Радикализм эстета – творить множественность, множить воплощения; исходить из абсолютного примата личного. Творчество Барта – он утверждал, что пишет в силу наваждения, – состоит из непрерывности и отступлений; из накопленных точек зрения; наконец из избавления от них как от балласта: смесь прогресса и каприза. Для Барта свобода – это умение оставаться множественным, текучим, резонирующим с доктриной; цена свободы – нерешительность, боязнь, страх, что вас примут за самозванца. Свобода писателя, как ее описывает Барт, заключается отчасти в побеге. Автор замещает собственное «я» – творческую личность, находящуюся в бегах до тех пор, пока не удастся что-то зафиксировать на бумаге. Так разум вечно бежит от догмы. «Тот, кто говорит, – это не тот, кто пишет, а тот, кто пишет, – это не тот, кто есть». Барт желает идти дальше – таков один из императивов эстетской чувствительности.

На протяжении всего творчества Барт проецировал себя на избранную тему. Он – Фурье: автор, которого не тревожат мысли о существовании зла, отвлеченный от политики, от «этого необходимого слабительного»; которое он «изблевывает». Он – кукла бунраку: безличная, изысканная. Он – Андре Жид: автор без возраста (вечно молодой, вечно зрелый); писатель как эгоист – триумфальный вид «одновременного бытия» или множественного желания. Он субъект всех тех субъектов, которых превозносит. (То обстоятельство, что он вообще должен возносить кому-то хвалу, может быть связано с проектом учреждения, создания норм для самого себя.) В этом смысле значительная часть того, что написал Барт, сегодня представляется автобиографией.