Под ударением полностью

Отказываясь от теорий, Барт не слишком высоко ставил модернистский стандарт замысловатого. Он не желал, по собственному признанию, воздвигать препятствия между собой и читателем. Его последняя книга – отчасти мемуары (о своей матери), отчасти размышления об эпохах, а также трактат о фотографическом изображении и еще призывание смерти – книга благочестия, отречения, желания. Автор в известной степени жертвует литературным блеском, а его оптика – самая простая. Тематика фотографии, вероятно, даровала ему освобождение от взысканий формалистского вкуса. Решив писать о фотографии, Барт воспользовался случаем, чтобы воспринять интонацию человеколюбивого реализма: фотографии очаровывают тем, что на них представлено. Кроме того, фотографии могут пробудить желание дальнейшего избавления от самого себя. («Глядя на некоторые снимки, – пишет Барт в Camera Lucida, – я хотел стать примитивным, лишиться культуры».) Сократическая сладость и обаяние становятся более ясными, но и более отчаянными: письмо – это объятия, а каждая идея – попытка дотянуться до другого, раствориться. Кажется, что сам автор и его идеи подвергаются разложению на простые части – это явлено в растущей увлеченности Барта «деталью». В предисловии к книге Сад. Фурье. Лойола Барт писал: «Если бы я был писателем – и мертвым, – как бы я хотел, чтобы моя жизнь заботами дружественного и развязного биографа свелась к нескольким деталям, к нескольким привязанностям, к нескольким модуляциям, скажем – к „биографемам“, отличительные черты и подвижность которых могли бы попадать за пределы всякой судьбы и соприкасаться – подобно атомам Эпикура – с каким-то будущим телом, обетованным одному и тому же рассеянию»[10]. Потребность соприкоснуться – даже ввиду собственной конечности.

Поздние вещи Барта полны сигналами о том, что он подошел к концу некоего жизненного этапа – предприятия критика как художника – и теперь стремился писать по-другому. (Так, он говорил о своем намерении написать роман.) Одновременно он признавался в собственной уязвимости, ничтожестве. Барт всё больше увлекался идеей письма, которое родственно мистической идее кенозиса, опустошения. Он признавал, что не только системы, но и сами его идеи претерпевают плавление – демонтажу должно было подвергнуться его «я». (Истинное знание, говорил Барт, зависит от разоблачения «я».) Эстетика отсутствия – пустой знак, пустой субъект, освобождение от смысла – представляла собой откровение великого замысла обезличивания, каковое выступает высочайшим жестом хорошего вкуса. Ближе к концу творческого пути Барта этот идеал принял еще одну модальность. Духовный идеал обезличивания – это, возможно, характерный конец мировоззрения каждого серьезного эстета. (Вспомним Уайльда, Валери.) Это точка, в которой мировоззрение эстета самоуничтожается. За этим следует либо молчание, либо преображение.

Некоторые душевные устремления Барта не соответствовали его позиции эстета. Ему было тесно в заданных рамках, и он, конечно, вышел за них в своем последнем произведении и в преподавательской деятельности. В конце концов он избавился от «эстетики отсутствия» и заговорил о литературе как об объятиях субъекта и объекта. Похоже, что в нем развивалась некая платоническая мудрость – настоянная, скажем так, на мирском знании; мы отмечаем скептицизм в отношении догм, сдержанность в удовольствиях, мечтательную преданность утопическим идеалам. Темперамент, стиль, эмоциональный строй Барта описали круг. С высоты сегодняшнего дня видно, каким восстает творчество Барта – изысканностью, пронзительностью, интеллектуальной мощью намного превосходящее произведения его современников; благодаря чувствительности эстета, преданности духу интеллектуальных приключений, таланту к противоречиям и перевертышам ему были явлены замечательные откровения – эти «поздние» формы опыта, оценки, прочтения мира, истины выживания, черпания энергии, (безуспешных) поисков утешения, наслаждения, выражения любви.

1982