Роберт Вальзер – один из наиболее значительных немецкоязычных авторов XX века; он крупнейший писатель, в силу как его четырех сохранившихся романов (из них я предпочитаю третий, Якоб фон Гунтен, написанный в 1908 году), так и малой прозы, в которой музыкальности и ощущению свободного падения в меньшей степени препятствуют перипетии сюжета. Всякому, кто решит представить Вальзера читающей публике (а Вальзера еще предстоит открыть), доступен арсенал великолепных сравнений. Пауль Клее в прозе – та же изысканность, та же загадочность, та же одержимость. Скрещенные Стиви Смит и Беккет (добродушный, улыбчивый Беккет). А поскольку настоящее литературы неизбежно пересоздает свое прошлое, Вальзер неизбежно становится звеном между Клейстом и Кафкой, который Вальзера высоко ценил. (В начале века правильнее было бы смотреть на Кафку через призму Вальзера. Роберт Музиль, большой почитатель Вальзера из числа современников, прочитав Кафку, назвал его «частным случаем вальзеровского типа».) Я испытываю такое же удовольствие от монологичной малой прозы Вальзера, как от диалогов и сценок Леопарди, другого большого мастера прозаических миниатюр. А изменчивость умственной погоды в рассказах и очерках Вальзера, их элегантность и непредсказуемая длина вызывают в памяти свободные формы прозы от первого лица, которыми изобилует классическая японская литература: записки у изголовья, поэтический дневник, «записки от скуки». Однако всякий настоящий ценитель Вальзера откажется от сети сравнений, в которую стремятся поймать его творческое наследие.
И в большой, и в малой прозе Вальзер остается миниатюристом, который – словно в ответ на собственное обостренное чувство беспредельности – отстаивает ценность всего негероического, кроткого, малого. Жизнь Вальзера служит примером тревожности человека, подверженного депрессии; как всякий склонный к депрессии, он был зачарован неподвижным, тем, как растягивается и поглощается время; так, с методичностью одержимого превращая время в пространство, он провел значительную часть своих лет – отсюда его прогулки. Его проза покажется знакомой каждому, кто впадал в депрессию, а значит, лицезрел страшное зрелище нескончаемого: вся его проза – сплошной голос, то задумчивый, то вступающий в беседу, мятущийся, не утихающий. Всё важное предстает здесь как разновидность незначительного, мудрость – как робкое, но и отважное многословие.
Нравственная сердцевина его искусства – отказ от власти, от господства. Я обыкновенный человек, то есть никто, – утверждает характерный персонаж Вальзера. В Праздниках цветов (1911) Вальзер пишет о породе «бесхарактерных сычей», которые не хотят ничего делать. Вновь и вновь возникающее «я» вальзеровской прозы противоположно эгоизму: это «я» человека, «погруженного в исполнительность». Известно отвращение Вальзера к успеху – созвучное его поразительной неудаче длиной в целую жизнь. В Сосновой ветке (1917) Вальзер описывает «человека, который решительно не желал ничем заниматься». Этот самый бездельник, нечего и говорить, был гордым, исключительно богатым на творческие свершения автором, который писал почти непрерывно – своим ошеломительным микроскопическим почерком. То, что Вальзер говорит о бездействии и отказе от усилий, следует понимать как антиромантическую программу художественного творчества. В Небольшом путешествии (1914) он замечает: «Зачем смотреть на что-то, кроме обыкновенного? Ведь и этого уже много».
Вальзер часто пишет о визионерском романтическом воображении с точки зрения жертвы. Новелла Клейст в Туне (1913), одновременно автопортрет и странствие по умственной стране обреченного на самоубийство романтического гения, описывает пропасть, на краю которой жил Вальзер. Последний пассаж с его мучительными модуляциями увенчивает рассказ о разрушении разума, равного которому в литературе я не знаю. Но в большинстве рассказов и очерков автор отходит от края. Говоря от первого лица, Вальзер успокаивает читателя в Неврастенике (1916), утверждая, что сам он, дескать, «полон жизнерадостного мужества». «Закидоны – закидоны бывают у каждого, но человек должен еще и набраться мужества, чтобы принять свои закидоны, жить с ними. Ведь с ними вполне можно жить. Не нужно бояться собственных маленьких странностей». В Прогулке (1917), самом длинном из рассказов, ходьба отождествляется с лирическим движением и отрешенностью, с «упоением свободой»; тьма опускается только в конце. В искусстве Вальзера депрессия и ужас признаются, но лишь с тем чтобы, приняв их в основном, автор мог иронизировать и просветлять. Его монологи, веселые или мрачные, повествуют о тяжести в обоих смыслах, физическом и душевном; это письмо, направленное против силы тяжести, прославляющее движение, избавление от старого, невесомость; портрет сознания в его пеших странствиях по миру, наслаждающегося «кусочком жизни», лучащегося отчаянием.
