В конце концов сочинения Барта стали автобиографичными в буквальном смысле. Отважные размышления о личном, о своем «я» находятся в средоточии его поздних сочинений и семинаров. Во многом творчество Барта и особенно три его последние книги, посвященные пронзительной теме утраты, представляют собой искреннюю защиту собственной чувственности (и сексуальности) – отражают его вкус, способность ощущать мир. При этом его книги искусно лишены исповедальности. Camera Lucida – метакнига: медитация о еще более личном автобиографическом сочинении, которое он планировал написать под влиянием фотографий своей матери, умершей в 1978 году, а затем отложил в сторону. Барт начинает с модернистской модели письма, которая превосходит любую идею умышленности или простой выразительности, с маски. «Произведение, – полагает Валери, – не должно давать человеку, на которого оно влияет, ничего, что можно было бы свести к представлению о личности и мышлении автора»[9]. Но эта преданность безличности не исключает раскрытия самого себя; это лишь еще одна вариация на тему самопознания – благороднейший проект французской литературы. Валери предлагает один идеал самопогружения – безличный, незаинтересованный. Руссо предлагает другой идеал – страстное признание в уязвимости. Многие темы творчества Барта лежат в поле классического дискурса французской литературной культуры – таков его вкус к изящной абстракции, в частности к формальному анализу настроений, его презрение к простой психологии, его кокетство с безличным. (Флобер, заявляющий «Госпожа Бовари – это я», но также настаивающий в письмах на «безличности» своего романа, на отсутствии его связи с самим собой.)
Барт – последний крупный представитель великого национального литературного проекта, открытого Монтенем: личность как призвание, жизнь как самопрочтение. В этом предприятии личность – локус всех мыслимых возможностей, естество, собирающее в точку целый мир, не боящееся противоречий (ничего не нужно терять, всё может быть приобретено), и осуществление сознания есть наивысшая цель жизни, потому что только через полное осознание достижима свобода. Отличительная французская утопическая традиция состоит в этом видении реальности, искупленной, восстановленной, преодоленной сознанием, в видении жизни разума как жизни желания, искрящегося интеллекта и удовольствия, столь отличного от, скажем, традиций высокой моральной серьезности немецкой и русской литературы.
С неизбежностью творчество Барта должно было завершиться автобиографией. «Надо выбирать, кем быть, террористом или эгоистом», – однажды заметил он на семинаре. Варианты кажутся очень французскими. Интеллектуальный терроризм – центральная, респектабельная форма интеллектуальной практики во Франции: к нему терпимо и с юмором относятся, за него вознаграждают. «Якобинская» традиция безжалостной категоричности и бесстыдных идеологических перевертышей, мандат на непрекращающиеся суждения, заключения, анафему, панегирик, вкус к крайним позициям, буднично меняющим полярность, и к преднамеренной провокации. Каким скромным выглядит на этом фоне эгоизм!
Постепенно голос Барта становился всё более проникновенным, его субъекты всё чаще обращали взгляд вовнутрь. Утверждение собственной идиосинкразии (которую он не «расшифровывает») – главная тема Ролана Барта. Автор пишет о теле, вкусе, любви; об одиночестве, об эротической опустошенности, наконец, о смерти, а точнее о желании и смерти (таковы два предмета книги о фотографии). Как и в платоновских диалогах, мыслитель (писатель, читатель, учитель) и возлюбленный – две главные фигуры бартовской личности – слиты воедино. Барт, конечно, мыслит эротику литературы насколько возможно буквально. (Текст входит, заполняет, дарует эйфорию.) И всё же его поиски кажутся довольно платоническими. Монолог во Фрагментах речи влюбленного, который очевидно опирается на историю разочарования в любви, заканчивается духовным видением классического платоновского образца, в котором низшие разновидности любви преобразуются в высшие, более всеохватные, виды. Барт заявляет, что «желает разоблачать, перестать истолковывать, обратить в наркотик само сознание и таким образом достичь образа неразложимой реальности, великой драмы ясности, пророческой любви».
