Говоря сейчас перед строем суровые, может быть, не вполне соответствующие моменту слова, разглядывая этот строй, он понял, что тогда, в 1941 году, когда командир полка оставил его прикрывать отход армии, он посчитал для себя честью последний приказ своего командира. И понял, что и командир, усомнись хоть на мгновение в том, что, теряя людей и сдерживая «юнкерсы», он будет не только радоваться каждой победе, но и умирать будет всякий раз, когда пойдет к земле, разматывая черный с темно-красным огнем шлейф, машина его эскадрильи, не оставил бы он Поплавского в небе над последними ниточками окопов армии.
Мария Сергеевна вошла, взглядом успокоив сестру, поднявшуюся было со своего места, и взглядом же спросила, как дела. Та бледной тоненькой рукой коснулась листа с записями на столике под лампой. Беспокоиться пока было нечего. Но Мария Сергеевна сама смерила еще раз давление и осторожно, чтобы не потревожить, послушала ребенка, чуть притрагиваясь к тонкой кожице возле операционной повязки. Мария Сергеевна помнила, с каким шумом и шипением, точно там стояла паровая машина, билось это сердце еще несколько часов назад. И теперь оно еще частит, но тон его стал чистым и четким. Придавленный промедолом, ребенок спал, мерно и глубоко, но еще часто дыша. И температура еще держалась, и давление было высоковатым. Но это пока было в порядке вещей. И более всего Мария Сергеевна опасалась как раз падающего артериального давления — это осложнение грозное. По военным делам юности — оно всегда представлялось ей, как тот прорыв немецкой отступающей колонны в Померании, когда они, эти гитлеровцы, вышли из леса и буквально захлестнули, затопили аэродром. Словно серо-зеленая вода залила летное поле, здания служб и штаба — только госпиталь остался нетронутым ими, потому что был в стороне, — а когда они схлынули — остались повсюду только головешки, обломки да трупы ребят-летчиков и офицеров, изнасилованных и истерзанных девушек-оружейниц из БАО. Падающее давление после операции — такой же прорыв…
— Да ты, батя, ешь. Чего ты не ешь, в такой мороз масло — первый харч. Вчера сало было, сало, конечно, лучше. Да вот Витька, — высокий техник кивнул головой в сторону своего товарища, — сожрал вчера.
— Это мой отец, Люда. Понимаешь?
Мать лукаво поглядела на Светлану и погрозила загорелым пальцем.
«Что я буду делать, — подумала она, — когда он уедет. А ведь он скоро уедет». Она улыбнулась Меньшенину все той же беспомощной и счастливой улыбкой.
С Аней Меньшенин говорил и вчера и позавчера. И вообще, всякий раз, обходя больных, которые интересовали его, он особенно долго задерживался в ее палате. И вчера он ей сказал властно и, как подумалось Марии Сергеевне, грубовато:
— Мы будем у меня, в моей комнате, Стеша. Хорошо? Ты — в душ. Если хочешь — залезай в ванну. Я сейчас все приготовлю, а потом — ко мне. — Мария Сергеевна говорила и говорила, хлопотала и двигалась по комнате, давая себе время найти ту струнку в себе, в Стеше, то мгновенье, когда можно стать самой собой, когда начнется главное…
Сейчас, мысленно видя перед собой несколько отяжеленное сухими, крупными морщинами, с сухим лбом лицо первого и его чуть ироничные глаза, он эту грань ощутил особенно отчетливо.
— Осенью река всегда такая. А потом будет маленькой. — Он помолчал, продолжая свое дело. Потом сказал снова: — Я сейчас поймаю большую рыбу.
— Не совсем, — опять пожал плечами молодой врач.
— Нет, — сказал Меньшенин. — Только Торпичев. Но он анестезиолог. Я рассчитываю на вас, на ваших товарищей.
Теперь она обрела своего Курашева. Теперь она уже знала, как мудро и всерьез он видел тогда свое небо там, над океаном. Она сейчас удивилась тому в себе, что нашла силу и право говорить ему на берегу реки, в тайге, что смогла отпустить его в ту ночь. Собственно, сама натолкнула его на мысль, что он нужен полковнику. Она гордилась оттого, что открыла в себе эту силу. Значит, эта сила, только не вызванная к жизни, всегда была в ней.
— Почему же ты смотришь на меня так?
Генерал впервые назвал Поплавского на «ты», хотя не любил этого и обращался так лишь к тем, кому давал место в своем сердце.
— Да… Вот, значит, — бормотал Алексей Иванович, все еще шаря руками по столу. Потом его руки замерли и он поднял на присутствующих опустошенное лицо. — Умер, товарищи… Климников умер…
Нелька жила теперь на пятом этаже в малометражке. Витьке дали от завода.
Мария Сергеевна не чувствовала себя хорошо подготовленной к операции.
…Бомбардировщик летел впритирку к границе. Чужие пилоты не поворачивали голов, он видел их силуэты, потому что солнце просвечивало кабину насквозь.
Она смотрела и предчувствовала, что вот-вот откроет для себя нечто важное — на всю жизнь. А когда это важное пришло, она и не заметила — просто вдруг нечаянно догадалась, что видит свою вещь, словно чужую, спокойно и трезво.
Создание потянуло воздух носом.
Потом она подала руку Меньшенину. Он крепко пожал ее своей короткопалой рукой и грузно сел в кресло.
Ольга говорила это одеваясь, причесываясь, и во рту у нее были приколки.
