И оба они подумали, что это хорошо, что сегодня все кончится и можно вернуться домой. Собственно, и орден, и предстоящее торжество второстепенно и теперь уже не так и важно. А важно совсем другое — домой.
— Так я скажу тебе, мальчик. Ты или повторяешь чужие слова, или еще не дорос до скальпеля.
Она стояла, разглядывая холст, и на лице ее возникло холодное, жесткое выражение. Это мгновение повторялось каждый день утром, но оно имело важность, которая самой Нельке представлялась бескрайней. Войди сейчас кто-нибудь, окликни ее, ей показалось бы, что будет испорчено все. И утро, и весь день, и жизнь вся.
— Прошу позвать Светлану. Говорит капитан Барышев.
— Этот самолет, поди, и пахнет иначе.
— Артемьева не будет? — спросила Мария Сергеевна.
Когда-то, в штурмовой дивизии, она знала и запоминала всех: и сержантов, и майоров, и командиров, которые за последний год войны сменялись по нескольку раз. Последнего она сопровождала во фронтовой дом отдыха. А потом уже не знала никого.
Пару Курашева повели туда, и скоро Поплавский услышал, как он сказал:
— А ему многое хочется. У него и жена прелесть, и дети. — Он отнял руку от палки и ткнул в холст пальцем: — И урожай вон теми, своими вынянчил. А ему много хочется… Ты уже не ребенок… Да… Ты уже не ребенок.
Ольга думала мучительно. Она остановившимся взглядом глядела в темное лицо Нельки и ничего не понимала. Она не понимала ее, не понимала Леньку, не понимала мужа Нелькиного. Но она чувствовала за Нелькой какую-то железную правоту. Что, собственно, представляли они еще два года назад? Чем жили? Пляжем? Хорошо сложенные, тренированные мальчики и тоненькие в смелых купальничках девочки. Полублизость, полудружба, полууважение? И все — игра. Игра в дружбу? Чепуха.
— Штокова. Именно Штокова, товарищ Слободенянский. И очень прошу вас, когда начнется обсуждение его работ, сообщите мне. Не забудьте. Это обязательно.
— Да, он жил здесь. Вон там, где мой стол, раньше стоял его верстак. А я был маленький. Но, знаешь, Мастеровой был металлистом, а дома любил работать по дереву. И верстак у него был столярный, для дерева. Он говорил, что дерево облегчает душу. У нас всегда, когда отец был дома, пахло смолой. Стружки так пахнут. Иду из школы — в подъезде узнаю: он дома…
Алексей Иванович понимал, что никто не поможет ему разобраться во всем том, что творилось сейчас у него в душе. И только он сам обязан это сделать. Он докурил папиросу, погасил ее о батарею, чего никогда прежде не делал, и вернулся к столу.
Отец встретил его словами:
Потом он вышел из коттеджа и встал на дорожке, посыпанной мелкодробленым горным камнем, темным от росы.
Он разглядывал ее и не верил, что эта тонкая, светловолосая, с красивыми узкими руками девушка — его дочь. Он тоже помнил Пассаж и помнил мяч в Фонтанке. Но он помнил иначе — помнил, как оборвалось сердце, когда она потерялась в толпе. И помнил горячую волну радости, захлестнувшую его, когда он нашел ее. Он помнил, как обнимала дочка его шею, помнил, как шел с нею вдоль Фонтанки и как боялся выпустить из ладони ее тоненькое запястье. Он всегда хотел, чтобы у него была дочь. И дочь появилась, и росла, росла тогда, когда ему невозможно уже стало жить в доме. Там нечем было дышать от притворства. Он чувствовал, как уходит из его отношений с женой тепло. А оно уходило, словно кровь вытекала из живого организма. Он был резок с женой и тещей. Не мог иначе от невозможности вложить свое деятельное, активное отношение к жизни в слабую душу женщины, с которой жил. Вспыхивал, наговаривал кучу неприятных вещей. И все не мог уйти, уйти раз и навсегда — дочка ведь. Светка крепко держала его.
— Ну как? Что — маршал?
— Ну и за это выпьем! Ой и выпью же я за тебя, сосед, мужу не опохмелить.
У Натальи екнуло сердце (именно сегодня ей не хотелось ссориться), но было поздно.
— Не знаю… Не знаю я.
— Я так играю, нельзя же ее тискать — она же как живая! Я смотрю на нее и играю.
И снова полковник сказал:
— Да, Алексей Семенович, — сказал Волков, хотя сам только сейчас, впервые это увидел.
— Плазму, кальций — хорошо.
Стеша засмеялась:
— Все нормально.
Не торопясь, она переоделась в юбку вместо спортивного трико. Долго выбирала, стоя перед раскрытым шкафом, блузку. Ни одна из них не соответствовала ее настроению. Аргентинская, синяя-синяя, показалась ей подчеркнуто изысканной, две других — она даже удивилась, как не замечала этого раньше, превратили бы ее сейчас просто в женщину для обозрения. Она думала, морща лоб, потом вспомнила о своей студенческой, почти мужской рубашке с кармашком на левой стороне груди. Она надела эту свою рубашечку с рукавчиками, не доходящими до локтей. Прихватила по пути сумку, поглядела, есть ли там деньги, из первого же телефона-автомата на углу позвонила.
— Это нелегкий вопрос, — сказал он. — Я буду ждать вашего ответа. Но времени мало и у вас и у меня. Позвоните в госпиталь. Или приезжайте.
Волков не нашел слов, чтобы ответить маршалу. И наступила пауза.
