И это было все. Последняя страница, видимо, была напечатана Штоковым в ночь накануне разговора с Алексеем Ивановичем. И обрывалась она где-то посередине строки. И уже невозможно было продолжить этот разговор: текст кончился, и Штокова, старого, угрюмого, малоподвижного и словно медленно каменевшего на глазах человека, уже не было.
— Ребята… Вот Мария Сергеевна. Мария Сергеевна Волкова…
— Значит, ты мне уже не будешь читать?
Она швырнула на заднее сиденье рюкзак, подумала, склонив голову, и решительно села рядом с Володькой. И он в то же мгновенье резко взял с места.
Некоторое время они ехали молча.
— Я должен все знать.
«Ну и действуйте», — хотел сказать ему полковник, но осекся — теперь до него дошло, что это расстояние стоит уже на пределе дальности всепогодного перехватчика. И, собственно, эта машина, стоит только сейчас ему подтвердить свой приказ на перехват, будет потеряна. Когда кончится горючее, пилоты будут вынуждены покинуть машину на обратном пути, выброситься с парашютами над скалистым берегом или над ледяным океаном за сотни километров от первого жилья.
Было уже утро. Даже сквозь электрический свет настольной лампы в комнату пробивались голубые сумерки, и за окнами шли поливальные машины и женщины из горзеленстроя уже негромко, но молодо разговаривали внизу о цветах. И он подумал, что успеет увидеть Климникова. Сейчас пять часов, а в девять он уже сможет пойти к нему. И пойдет. Пойдет, и они будут говорить, и Климников будет волноваться, потирая влажные, горячие от слабости волосы узкой от болезни рукой, и они, возможно, будут пить чай из пузатого больничного чайника.
Волков сильными руками взял ее за плечи и не поцеловал, а только прикоснулся к ее холодному, пахнущему осенью лицу твердой своей щекой, и она на краткое мгновение ощутила на губах его дыхание, точно вздохнула вместе с ним. И под натиском нежности к нему и желания, возникшего молниеносно, словно приступ, и захватившего все ее существо, она преодолела слабость и сказала спокойно и тихо:
— Садись, капитан, — сказал командир. — Не летал на такой швейной машинке?
Артистов посадили на модные стульчики полукругом по всей сцене. Женщины блистали ногами, мужчины умело сидели на виду у всех — генерал бы не смог сидеть там вот так, как на блюде. И она увидела его, сразу поскучнело и осунулось ее лицо. Она долгим внимательным взглядом поглядела на Марию и опустила глаза.
Потом Жоглов наткнулся на ручей и вымылся в нем, руками ощутив, как похудел за эти несколько часов, напился — пил долго и неторопливо отдающую листвой воду, с каждым глотком обретая себя. И когда напился, понял, что не должен, не имеет права так вот просто — взять и пойти на восток, не вернувшись к своей роте, к истоку теперешней жизни, уже совсем иной, не похожей на ту, что была до последнего боя. И он пошел назад, не пригибаясь и не прячась, в рост.
Маршал, видимо, понял, что за этими словами кроется что-то важное для всех Волковых. Но он ничего не сказал.
С большим трудом Барышев убрал крен на правое крыло, не понимая, отчего машина сваливается вправо.
Она всплеснула руками, засуетилась, захлопотала, заходила по комнате, помогая слабыми, но цепкими руками Светлане снять плащ, косынку. И все повторяла и повторяла: «Ах ты, го-с-с-поди! До чего же выросла…» Потом остановилась, точно нашла самое важное, что нужно сейчас сделать, и сказала торжественно и светло, подняв палец кверху:
Первой опомнилась Ольга. Она перестала плакать, и только ее худенькое тело еще вздрагивало под руками Марии Сергеевны. Но она не отнимала рук от лица. Не отняла она их и тогда, когда и Мария Сергеевна перестала плакать и слегка отстранила дочь от себя. Они словно стеснялись друг друга. Не время было для Марии Сергеевны спрашивать Ольгу. Да и сил у нее на это не стало бы. И она с отчаянием думала, стискивая рот: «Доченька, доченька моя! Что же случилось?! Что же это, доченька!»
Почему-то именно в это мгновение Поплавскому вспомнился Гагарин. «Родина слышит… Родина знает…» Он так пел. «А нас — слышит ли нас Родина?»
— Миша, — сказала жена. — Я почти трое суток не спала. А завтра у меня снова трудный день. Трудный и интересный. И важный. Мы еще поговорим с тобой обо всем… И нам нужно поговорить.
Полковник проводил его за дежурный пост, пожал руку и сказал вдогонку:
— Я вижу, — сказал он. — Все равно — иначе не было смысла…
Отец смотрел внимательно и долго, потом отвел глаза, прикрыл их и сказал:
Потом пошла в ванную. Нелька не любила ванны. Но она любила душ — крепкий, горячий, в любую жару горячий. Вода ревела. Потоки ее текли по целлофану, которым завешивала она ванну.
