— Товарищ полковник, — сказал Барышев, леденея от сознания, что сейчас он принимает очень важное, необычное для себя решение. — Сколько необходимо на дорогу до старта?
Светлана помолчала, держа в руках верстку, и сказала неожиданно для себя самой:
Он мог бы сказать, что подняты все, кто может принять участие в поиске. Он мог бы сказать, что ее муж, Курашев, и Рыбочкин совершили подвиг, который не будет забыт. И если произойдет самое плохое… Но Стеше этого не надо было говорить.
Наташа сказала:
— Эти уйдут в затон еще до закрытия навигации. Я думаю, что мы вообще успеем спустить их в море до ледостава. — Он усмехнулся: — А у этого корабля и название уже есть. «Алазея» это.
Окажись он в любом другом месте, он не чувствовал бы себя так, как сейчас. А сейчас он вдруг испытал ту же самую беспомощность новичка, которая была у него, когда впервые попал в строевую часть. Полк тогда подняли по тревоге, истребители ушли в небо все до одного, а на земле остался только он один. Летчик и не летчик. По тогда он был молод. А сейчас он повзрослел.
Меньшенин помолчал:
— Ты вчера, дорогая, пришла слишком поздно. Я тебя столько раз просила — предупреждай. Ведь существует телефон.
Ольга подошла к нему, взялась пальцами за рукав его кожанки и твердо, с силой уткнулась лбом в его грудь — туда, где на его армейском галстуке была заколка. И он ощутил легкий запах больницы и духов, забытый им уже запах ее детства. Он прикрыл глаза и стоял, не двигаясь, и только одно его сердце билось и билось в нем, под самым лбом дочери.
— Слушаюсь, — отозвался тот и поднялся. Сделал он это нерешительно, видимо не привык покидать СКП во время полетов.
— Мне трудно ответить вам, — с расстановкой сказал Штоков. — Да и не смогу я всего сказать. Не умею… Но вот…
— Вас понял, «Стебель», — буднично ответил из тьмы Курашев, сквозь свист и треск.
Это было в штабе войск Западного направления. Он, тогда еще полковник — с четырьмя шпалами на голубых петлицах, — подготовив все к перебазированию остатков своей авиадивизии далее в глубь территории страны, пришел доложить об этом командованию.
Генерал мысленно видел их и в душе немного завидовал, хотя завидовать, собственно, было нечему. И Курашев и капитан Смирнов были летчиками «старыми». Они свое уже отлетывали. Генерал вспоминал их и ясно понимал: они стареют вместе со своими машинами. Ни одного из них он не мог бы сейчас послать переучиваться на новый перехватчик. Годы их уже подпирают. И они, летая изо дня в день, долетывают свое, и путь им отсюда один — в гражданку.
Ольгу в тот же день Минин вызвал в ординаторскую. Он сидел за своим столом в халате, застегнутом на все пуговицы, и курил, держа папироску по-школьнически — в пальцах. «Можешь записать на свой личный счет, Волкова, — сказал он глухим ровным голосом, не глядя на нее. — На свой счет одну человеческую жизнь. Сейчас Кулик в реанимационной. Ему поставили последнюю ампулу. С ней будет — семь литров крови. Так что в нем — твоя кровь. Иди работай. Спасибо…»
— Нет, — сухо ответил Поплавский. — Здесь недалеко.
Ольга вошла. Нелька в зеленой мужской рубахе с закатанными рукавами, в спортивных брюках и в ботинках стояла спиной к двери перед мольбертом. На нем громоздился большой, строго квадратный холст. Она повернулась не сразу, а еще некоторое время глядела на холст, чуть склонив голову к плечу. Потом она оглянулась и вся еще была не здесь, а там, в холсте, и глаза ее смотрели куда-то мимо Ольги, а лицо, худое, темное, заострилось еще больше и словно постарело. Но она через мгновение улыбнулась и снова стала Нелькой. Она подошла и, пряча за спиной руки, испачканные краской, поцеловала Ольгу в щеку холодными губами.
Истребители уходили вверх. При разбеге они прорезали гигантское поле аэродрома ослепительными раскаленными струями газа. И когда они на своих косых и коротких крыльях уносили в небо огни, аэродром содрогался еще долго и потом затихал. Веял холодный, точно от сквозняка, ветер, словно аэродром находился где-то высоко-высоко на громадном плато, и там, где плато это обрывалось, там уже было только небо, а где-то далеко-далеко внизу грудился северный город, ползли реки, дымилось побережье. И казалось, что если подойти к краю аэродрома, то угластые тысячетонные глыбы прибрежных скал покажутся отсюда мелкими камушками. И небо над головой было черным.
Майор пообещал.
Ольга в легком просвечивающем пляжном платье стояла перед ней, опустив голову.
Волков сначала слышал только эфир, писк и треск. Он подумал, что полковник молчит неспроста. Волков снова позвал:
А может быть, ему, контуженному и оглушенному, это лишь казалось, что поют птицы, а на самом деле все было тихо и мертво, и звуки жили только в его воображении, потому что он не успел еще отвыкнуть от того, что в июльский солнечный полдень обязательно поют птицы.
Мария Сергеевна сказала Арефьеву, но для них обоих:
— Это я тебе потом расскажу, сейчас не хочется. Знаешь, Ольга, мне и горько сейчас и хорошо. Хорошо, что мы с тобой встретились. И напомнила ты мне о многом.
