Машина с выпущенным пока еще шасси утратила уже скорость, которая делала ее стремительной и послушной. И он тяжело, словно всплывая после затянувшегося пребывания на глубине, вывел ее на курс, обратный посадочному. Он еще не мог идти в высоту: не было силы у крыльев и двигатели медленно набирали тягу. Она уже не провисала своим, оказывается, таким тяжелым телом, но и не рвалась вверх, словно держась в воздухе на его руке, держащей ручку управления. И ему показалось это похожим на то, как двое стараются прижать руку один другого к столу, но это ему казалось: на самом же деле управление было легким, просто он сам выбирал его на себя по миллиметру, по маленькому шажку. И вдруг он понял, что от самого непоправимого, что может случиться с летчиком, его отделяют две-три минуты, — двигатели могут замолкнуть в любое мгновенье. Он знал этот странный, не похожий ни на что звук турбины, вращающейся вхолостую, по инерции, словно остывая. Это страшно оттого, что никакая грамотность, никакая находчивость, никакая отвага не помогут запустить их вновь. А на этой высоте, когда ветки стланика, крыши поселка (высота уже чуть увеличилась) едва не задевают за серебряную сигару фюзеляжа, прыгать бесполезно. Барышев сидел окаменев.
Мария Сергеевна вновь почувствовала, как нарастает в ней чувство, которое она называла «это». Но, боже мой, каким непохожим на прежнее оно было! Только теперь она вдруг увидела свою прошлую жизнь в ином свете, и ей еще не до конца, не очень четко, но стало ясно, что жила она прежде какой-то камерной жизнью, не отдавая себя делу до конца, а только присутствуя при том, когда другие отдавали себя медицине целиком. И прошлая жизнь ее показалась ей бледной и мелкой, а по-иному жить она еще не могла.
— А этот человек… Торпичев, кажется?..
— Стой! — сказал Поплавский шоферу-солдату. — Стой!
Утром в штабе их ожидали подполковник из политотдела, лысеющий с темени, тучный, с цепкими маленькими глазами на добродушном лице, и помощник по комсомолу, капитан в новенькой форме. У него было молодое тонкое лицо, и высок он был, и гибок, и одет так, что ясно становилось при одном взгляде на него: форму свою он носит с наслаждением, как носил бы черный костюм на банкете и спортивную одежду в первомайской колонне, и значок — красная капелька над кармашком тужурки при отсутствии иных отличий и колодок, — все это делало его здесь особенно приметным. Он только что вернулся из Москвы с семинара, был весь еще полон Москвой, и казалось, что и от всей его фигуры веет чем-то столичным.
Они прошли весь город — по центральной, прямой, как взлетная полоса, улице. Ни в магазины их не тянуло, ни в кино. Встречные военные козыряли Поплавскому и Курашеву, на углу стояли патрульные — старший лейтенант с двумя солдатами, настолько молоденькими, что казалось, у них ломается голос. Они четко сдвинули каблуки. И старший лейтенант, строго взяв под козырек, провожал глазами Золотую Звезду Поплавского, пока они не прошли мимо. Но чувство неловкости Стешу не оставляло. Когда она прилетала сюда к Курашеву в госпиталь, такого она не испытывала. Ожесточение и тревога, захлестнувшие ее тогда, давали ей собранность и твердость. Тогда она была цельной и знала, зачем она здесь. Она шла и думала, как отличается все, что осталось на Севере, от этого города. Ведь и там есть город, и не маленький — длинный, окаймляющий бухту, трудно взбирающийся на скалы, с маленькими корабликами внизу на темно-зеленой или почти черной с глубоким зеленоватым отливом воде залива, с туманными и от этого словно невесомыми скалами напротив. Там тоже есть город. Она думала о нем, и город, над которым летал ее Курашев, над которым и во имя которого он уходил на перехват, представал в ее воображении суровым, сдержанным, и она ревниво сравнивала его с этим — большим, звонкоголосым, залитым солнцем, с пестрой толпой на тротуарах. Стеше казалось, что самим своим присутствием здесь она предает свой Север.
— Вас обидели!
Волков повел ее в дом, осторожно обнимая за плечи одной рукой, точно парень девушку вдоль деревни. И хотя руку можно было уже убрать, он ее не убирал. И сказал:
Начальник штаба доложил, что к границе идет, по-видимому, «Валькирия».
Климников очень обрадовался приходу Алексея Ивановича. Бледный, исхудалый, измученный, он весь засветился навстречу крепкому, сильному, сбитому до тугости Жоглову. Он с удовольствием оглядывал его горячими больными глазами и улыбался. Но Алексей Иванович не мог смотреть ему в глаза. Он напугался: знал, что Климников болел, но не представлял себе, до чего болезнь может изменить человека. Некоторое время Алексей Иванович не глядел на него, но потом глянул, и что-то внутри у него поплыло — тепло, взволнованно и щемяще.
