– Я попрошу тебя лично подключиться к задачам отдела. А завтра к девяти утра я жду от тебя на почту отчёт о текущем статусе проектов отдела.
– Ок, – Денис поднялся и также молча закрыл за собой дверь кабинета.
***
…Ободзинский с гордостью поставил два бокала с советским шампанским и один бутерброд с колбасой на маленький круглый столик буфета Мариинки. Он был счастлив! Волшебство! Мариинский театр! «Жизель»! Первые дни нового двадцатого первого века он встречает с самой красивой девушкой их курса! Да, что там курса – всего университета! Всего Питера! Всего мира!
Лиза всё-таки успела занять столик, хотя она вышла в фойе вместе с хлынувшей толпой через раскрытые седой старушкой-капельдинером высокие украшенные вензелями с позолотой двери неспешным шагом после начала антракта, ясно давая понять, что ей спешить некуда. Всё должно быть и так подготовлено к её приходу. А как иначе?
Её большие карие глаза, в обрамлении черных густых ресниц, с интересом разглядывающие портьеры театра, короткое коричневое каре блестящих в свете хрустальных люстр волос, из-под которого выглядывала худенькая и такая милая шейка, которую хотелось покрыть поцелуями. Всё это сводило с ума и занимало все его мысли. Последние две недели учёбы «гидродинамика» и «сейсмика» нервно курили в сторонке, ожидая возвращения блудного сына-третьекурсника к учебникам. Предстоящая сессия в Горном университете обещала быть для Ободзинского непростой.
Несмотря на то, что он выскочил из зала за пять минут до начала антракта, таких «умников» как он, в фойе хватало. В очереди пришлось постоять добрых десять минут. Сейчас очередь вилась и изгибалась за поворотом.
– Ободзинский, перестань летать в облаках. Ответь, что такое любовь? – она пригубила шампанское и лукаво посмотрела на него.
– Повышение уровня дофамина и серотонина при взгляде или общении со своим сексуальным партнёром, – чётко доложил он.
– Какой ты зануда. То есть всё, на что я могу рассчитывать в будущем после нескольких лет общения с тобой, это повышенный уровень серотонина?
– Нет, конечно. Через несколько лет общения, уровень серотонина у тебя понизится, но возрастёт уровень окситоцина в крови.
– Нет, Ободзинский, всё не так. Любовь – это когда пробегающие мимо меня твои тараканы, подымают стаю моих бабочек, и они радостно летят за ними, не оглядываясь. А твои тараканы замедляют шаг, потому что им приятно бежать с таким эскортом. На ходу приводят себя в порядок, расчёсываются, принаряжаются…
– … на бегу чистят ботинки и бреются… – негромко продолжил он.
– Ой, какой же ты дурачок, – она дурашливо слегка толкнула его, вновь подняв на него свои большие карие глаза.
– Ободзинский, ты на меня как-то странно смотришь? – она лукаво улыбнулась. – Я тебе кого-то напоминаю?
– Да, принцессу «Белль» … – Он скованно попытался улыбнуться, но легкий румянец окатил щёки.
– Тогда ты моё «Чудовище», – она притворно вздохнула. – Вот как меня угораздило!
Он краснел.
– Но ты мне нравишься, Ободзинский. Наверное, своими большими мускулами.
От этих слов долговязый угловатый Ободзинский краснел ещё больше. Он вспомнил свою худую нескладную фигуру, прыщи на лице, которые он утром и вечером перед зеркалом смазывал «Клеарасилом». Потом – огромные прокаченные мышцы здоровяка Чекова с соседнего потока универа. Было непонятно, почему Лиза бросила широкоплечего атлета «Чекиста» и стала встречаться с ним.
В эту минуту он был больше похож на высокого неуклюжего десятиклассника, которого вызвала к доске молодая симпатичная училка, только пришедшая в их школу после педфака.
Маленькая, до невозможности красивая «учительница» внимательно рассматривала не выучившего свой урок неловкого «десятиклассника». «Десятикласснику» «учительница» оооочень нравилась, но он старался не смотреть на красивую грудь, упругую попу-орешек, и талию-ниточку, которую, казалось, можно было обхватить пальцами двух рук полностью.
Она обхватила его покрасневшие щёки своими маленькими тонкими длинными пальчиками, медленно подтянула к своим алым губкам, и когда оставался сантиметр до задышавшего в возбуждении его полураскрытого рта, быстро поцеловала его в щёку и заливисто захохотала.
Пунцовый Ободзинский отвернулся.
– Нет, Ободзинский, ты мне нравишься не за мускулы, – она двумя пальчиками осторожно потрогала то место, где должен был находиться его бицепс.
Он молчал.
– Ты мне нравишься за свой ум. Самая сексуальная часть тела у мужчины – это его мозг. Он может так возбудить девушку, ввести её в такое состояние вожделения, на которое не способны никакие другие мышцы…
Он посмотрел в её невыносимо красивые глаза.
– Ну, кроме, может, определённой мышцы… – вновь захохотала она.
Багровая краска вновь прыснула ему на лицо.
– Выходи за меня, – вдруг отрывисто глухо сказал он.
Она внезапно оборвала свой хохот. Посмотрела серьёзно на него. Зачем-то поправила челку.
– Женщине не нужен муж. Ей нужен мужчина. Настоящий… – и помолчав, добавила. – Стань им…
– Что я для этого должен сделать?
– Ты должен действовать. А я буду тебя вдохновлять на твои победы. Они у тебя обязательно будут!
