Существенное значение имеет тот факт, что Митин, Суворов и другие советские авторы просто повторяют деборинцев, когда речь идет о критике механистов. Они восприняли как раз слабые стороны деборинской школы, выступая одновременно против всего того, что было положительного в их деятельности. В этом смысле современные историки советской философии как бы аккумулировали все, что затемняет, искажает действительный ход событий тех лет. Мы убедимся в этом, когда рассмотрим истинную сущность «основных признаков механицизма».
Вопрос о предмете философии выкристаллизовался в марксистской философии вообще и в советской в частности не сразу. Советские философы, начиная разработку этой весьма сложной проблемы, не имели исчерпывающих указаний Маркса, Энгельса, Ленина. Наоборот, некоторые их высказывания требовали еще осмысления, дальнейшей разработки, ибо во многом были даже неясны. Например, Маркс и Энгельс выступали против создания всеобъемлющих философских систем, против того, чтобы философия считала себя наукой наук. В этой связи Энгельс писал, «из всей прежней философии самостоятельное существование сохраняет еще учение о мышлении и его законах - формальная логика и диалектика» [5-6]. Не означает ли это отрицание философии как мировоззрения, если самостоятельное существование сохраняет лишь формальная логика и диалектика? Тем более уместен этот вопрос, что Энгельс добавляет: все остальное «входит в положительные науки о природе и истории». Еще большую трудность представляют слова Ленина: «С точки зрения Маркса и Энгельса, - писал он, - философия не имеет никакого права на отдельное самостоятельное существование, и ее материал распадается между разными отраслями положительной науки» [5-7]. Весьма определенно высказывался Плеханов, указывая, что придет время, когда философия должна будет сказать: «"Я сделала свое дело, я могу уйти", так как в будущем точная наука должна сделать бесполезными гипотезы философии» [5-8]. Пройдет, много лет, и в Советском Союзе вопрос о предмете философии все еще будет дискутироваться - вплоть до наших дней.
Естественно, что он был неясен и для Степанова, который в своем знаменитом «Послесловии» даже его и не ставил. Стэн, однако, нашел повод поставить его во главу угла всей дискуссии.
Дело в том, что Степанов развивал некоторые свои мысли, опираясь на слова Маркса, который в работе «Немецкая идеология» писал:
«Там, где прекращается спекуляция, т.е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет свое raison d'etre самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей» [5-9].
Исходя из этого, Степанов и сделал вывод, вызвавший такое недовольство деборинцев, именно: не существует области какого-то философствования, отдельной и обособленной от науки: марксистская философия - это последние и наиболее общие выводы современной науки. Более того, он упрекал своих оппонентов: они видят свое особое преимущество в том, чтобы, «отгородившись от положительной науки, целиком отдаться "философствованию", не стесняемому связью с наукой» [5-10]. Речь шла, следовательно, не вообще о предмете философии, а о взаимоотношении ее с естествознанием. В этом контексте Степанов утверждал, что не существует области какого-то философствования, отдельной и обособленной от науки. Другими словами, нельзя, по Степанову, отрывать философию от естествознания. Его постановка вопроса, следовательно, не идентична позиции, скажем, В. Адоратского или С. Минина, категорически отрицавших самое существование философии.
Столь же определенен и второй тезис И. Степанова, вызвавший недовольство Я. Стэна: общие законы, формулированные естествознанием, имеют общефилософское значение. Но Степанов говорил о неоспоримых фактах: на законы сохранения опираются все советские философы как на общефилософские принципы. Так что речь не идет у Степанова о замене философии естествознанием, а о том, что без естествознания философия не может формулировать общие законы.
