В едва заметном, белесом свете луны мне было хорошо видно, что девушка улыбается во все своих тридцать два беленьких зуба. Отложив пистолет в сторону, я делаю шаг в сторону и легким взмахом руки приглашаю девушку войти. По задорному блеску её глаз я понял, что именно этого она и ждала. Когда между нами осталось всего несколько сантиметров расстояния, а в нос ударил одурманивающий запах дорогих духов, я потерял над собой контроль и резким движением подхватил Терезу на руки. Она вскрикнула-было от неожиданности, но я, чтобы не разбудить отца девушки, и, кроме этого, влекомый сочными губами девушки, погасил источник шума своим поцелуем…
В общем, ночка у меня выдалась бодрая, как, впрочем, и у Терезы, которая будто бы остервенела – возможно, это из-за возможного обнаружения ее отцом несколько моих более близких контактов с его дочерью, чем я ему рассказал недавно? Не знаю, да и кто их, женщин поймет? Тем более красивых?
Пробуждение выдалось на редкость паршивым: спасибо противно звучащему будильнику, который был заведен на пять утра, и, тому обстоятельству, что поспать нам с представительницей прекрасного рода Ковальских удалось от силы часа полтора – все остальное время мы развлекали друг друга языком и делом. В том плане, что разговаривали, а не то, о чем вы могли подумать. Впрочем, после того как Тереза услышала, что я скоро должен буду уехать в Париж по служебным делам, несколько огорчилась и тут же набросилась на меня с новой силой, закрыв рот своим сладким как персик поцелуем…
Стоит сказать, что пан Ковальский, чудом не застукавший нас с Терезой утром в одной комнате, поступил достаточно положительно, во всяком случае для меня – он выделил автомобиль с личным водителем для того, чтобы тот отвез в столичную квартиру его дочку, попутно захватив меня на место службы. К счастью, было недалеко.
Нужно ли говорить, что, отгородившись от водителя шторкой, мы всю дорогу целовались, а мои шаловливые руки лезли туда, где им сегодня ночью были очень сильно рады, а сегодня утром уже не очень? Впрочем, получив пару шутливых ударов по своим "шаловливым" ручкам, я все-таки достиг цели, схватил девушку под платьем, но тут же был обломан водителем, который деликатно (не открывая занавеску) сообщил о том, что мы прибыли к месту моей службы?
Сказать, что я огорчился – это ничего не сказать. Да и Тереза была огорчена, что выражалось в нервном покусывании своих губ.
Мне потребовалось около минуты, чтобы привести себя в порядок, поправить все ремни и стать похожим на бравого молодого офицера бронетанковых войск, а не на "героя-любовника" поручика Ржевского из похабных анекдотов моего прошлого-будущего. Терезе же потребовалось несколько минут, после чего она вновь стала похожа на холодно-вежливую представительницу старинного дворянского польского рода. Я же на автомате заявил о том, что вечером "зайду в гости", чем вызвал искреннюю улыбку девушки.
Впрочем, эта показательная "прохлада" не могла обмануть никого – пара знакомых офицеров, видели задорные искорки в глазах девушки, которой я вежливо целовал нежные пальчики ручки перед тем, как направиться к зданию генерального штаба. На крыльце меня перехватил Ежи, задорно поздоровался, сказал, что мне дико повезло и он рад, что меня выпустили, а также посоветовал:
– Ты бы, Янек, помаду с лица стер! Весь измазан! Полковник не приемлет такого.
Поблагодарив товарища стандартной фразой:
– Да иди ты к черту!
Я бросился к ближайшему туалету, сопровождаемый смешками пары встреченных малознакомых офицеров, где минут десять пытался привести себя в порядок – чертова ярко-красная помада никак не хотела отмываться. Когда же мне удалось справиться с этой напастью, в коридоре меня уже ждали. Вернее ждал. Адъютант. Взводный Спыхальский.
Бросив единственный взгляд на немолодого кавалериста, я тут же отметил – вот он действительно рад меня видеть. И это при том, что я не мог назвать его своим другом.
Четко козырнув, и, щелкнув каблуками своих кавалерийских сапог, Спыхальский поинтересовался:
– Какие будут приказания, пан подпоручник?!
Вместо отдачи какого-нибудь особо-ценного приказания я просто протянул руку, которую тот с некоторой заминкой пожал. Почему с заминкой? Так это и так понятно – не принято в буржуазной Польше такое отношение офицера к унтер-офицерскому составу. Вот если бы я ему что-нибудь приказал, да при этом наорал бы с три короба – то да, все было бы правильно, так, как привычно. Насмотрелся я уже на то, как ряд офицеров общается со своими денщиками. И меня это никак не устраивало, впрочем, так как ничего изменить у меня в этом не получится, я и не стал заморачиваться – без этого проблем хватало.
Пока шли к кабинету, Спыхальский осторожно рассказывал все последние новости:
– Кроме вас контрразведчики принялись за хорунжего Гловацкого, но я так и не понял, в чем его обвиняли, пан подпоручник!
– Хорунжего арестовали?
– Так точно, задержали. Но тут же отпустили, когда за него полковник Сосновский вступился!
