На восходе солнца, хорошо выспавшись, она проснулась и огляделась. Инженер лежал с открытыми глазами.
— Вы так и не спали? — спросила она.
— Нет, не спится что-то.
— Вам грустно? — пожалела она его.
Он чему-то обрадовался и продекламировал:
— «Мне грустно и светло…»
Она улыбнулась — может быть, красивым словам этим, а может, просто оттого, что ей в эту минуту было совсем не грустно, а скорее светло, беспечно и весело.
Тогда он поднялся, подошел к ее диванчику, стал на колени.
— Какая же ты еще молодая! — сказал он.
Потом они оба сладко спали, даже опоздали на завтрак. Но их все равно покормили, и на пешеходную экскурсию по острову они успели, не опоздали.
День начинался теплый, солнечный, свежий от росы и от большой воды, со всех сторон окружавшей эту скалистую диковинку. Оказывается, остров открыли для поселения два византийских монаха-странника, которые шли сюда от самого Средиземного моря через всю Россию и здесь наконец остановились, решили обосноваться, начали строить скит. К ним стали стекаться другие искатели уединения. Распахали землю, развели коров, со временем ухитрились даже арбузы вырастить. Образовалась целая монашеская колония, если не держава. Началось паломничество, и каждый прибывавший на остров привозил с собою землю… Много тут было удивительного, много интересных людей приезжало, и каждый из них по-своему вписывал в историю острова свое имя, каждый немало увозил отсюда в душе. Приезжали художники — и писали картины. Приезжал Лесков — и создал потом своего «Очарованного странника», спектакль показывали недавно по телевизору. Тут были свои колокола, свои молитвы, свои каналы и внутренние озера, своя пашня, свои распри и свой вечный покой. Была и своя Гефсиманская гора, названная по имени той библейской, на которой провел Христос в молитвах свою последнюю ночь перед Голгофой…
Екатерина Гавриловна старалась держаться поближе к женщине-экскурсоводу, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. Но начал отставать, особенно на крутых подъемах, Станислав Егорович. Ей тоже пришлось умерить свою прыть. Сначала она еще прислушивалась к тому, что тараторила впереди эта предводительница большого человеческого роя, потом стала просто смотреть вокруг. И все стала понимать без объяснений. Люди искали здесь покоя — и обретали вместе с этим тяжелый труд. Они много работали — и создали удивительный, радостный для всех уголок. А сами ушли. Как все уходят. На свои безвозвратные острова.
Возле одного полуразрушенного и запущенного, никем не соблюдаемого скита Екатерина Гавриловна и Станислав Егорович задержались. Они уже и не хотели догонять перекатившуюся к другому объекту группу. Остались вдвоем. Подошли к обрывистому скалистому берегу. Внизу тихо светился узенький заливчик с каменным островком посередине, за ним выдвинулся отдаленный мысок, на котором росли вцепившиеся намертво в камень сосны. А за ним, и над ним, и далеко-далеко простиралась широкая равнина озера без видимых берегов; она спокойно и родственно соединялась вдали с небом. Никакой линии горизонта здесь не было. Ничто не отделяло тебя от неба…
Теперь за экскурсовода говорил Станислав Егорович. Он тоже упоминал знаменитых людей, побывавших на острове, и, когда это было знакомое имя, Екатерина Гавриловна радостно кивала головой — дескать, знаю, знаю такого! Но больше всего он говорил о величии и святости самой природы, которая и побуждала человека искать где-то в вышине бога-творца. Иначе ведь не понять и не объяснить было нашим древним пращурам возникновение такой мудрой, добром осеняющей нас красоты. Он упоминал незнакомого Екатерине Гавриловне художника Нестерова, называл его дивные, не по-нынешнему названные картины — «Пустынник», «Видение отрока Варфоломея», — а ей и любопытно было слушать, и обидно оттого, как мало она знает, и все время жаль было, что нет рядом с нею сына ее, матроса. Вот бы кому посмотреть да послушать все это! Ради того чтобы написать или рассказать потом Виктору, она все здесь хотела запомнить и боялась, что не сможет, не запомнит. Уже в Ленинграде, когда начнет писать Виктору самое длинное в своей жизни письмо, она будет снова выспрашивать у Станислава Егоровича разные подробности и все-все напишет, и сын потом как-то вспомнит это письмо… Не тогда ли возник у него интерес к уединенным местам? К чащобам, пустынным проселкам, к озерам, островам…
Был тут над обрывом еще и такой момент. Вдруг припомнилась ей отважная гордая женщина, ее тезка — Катерина из «Грозы». Кажется, даже промелькнуло перед глазами что-то воздушно-белое, летящее или падающее, женщина или чайка. Что-то даже вскрикнуло в душе — печально и торжествующе. И самой захотелось чего-то такого же смелого, своим ужасом возвышающего. Пролететь бы вот так над водой или над жизнью — и ничего больше не надо… Но не каждой бабе такое дается. Разве что помечтать выпадет случайное времечко. А в жизни-то приросли мы к земле и ногами и мыслями. Не полеты, а чаще всего заботы достаются нам, грешным…
