И все-таки здесь Екатерина Гавриловна оторвалась от земли. Еще раз окинула весь видимый простор взглядом, ахнула от беспредельной чистоты этой, незаметно отделилась от береговой тверди, перенеслась на тот островок посреди заливчика, села там на поваленное дерево, склонилась над синей, с облачками в ней, озерной водой, обхватила голову руками и безмолвно заголосила над своей жизнью, без женского счастья доживаемой, над своим сегодняшним островным грехом, нежданно радостным, но слишком поздним, наверно. И долго еще смотрела она в воду, долго сама с собой горевала, пока по щеке ее не скатилась, тепло и безгорестно, облегчающая слеза. Тогда она достала из праздничной сумки второпях надушенный вчера платок, вытерла им, не стыдясь инженера, эту слезу свою и проговорила обыденным голосом:
— Что ж это мы отстали от всех?
— А ты хотела бы вместе со всеми? — заботливо спросил инженер.
— Да я уж и не знаю.
— Хорошо ведь и так.
— Правда — хорошо. Я уж и не помню, когда еще так было.
Ей было хорошо и здесь, на этом возвышенном, воздушном берегу, как будто на верхнем этаже ее жизни, хорошо было и после, когда они шли по мягкой, милой сердцу деревенской тропе обратно к пристани, и когда немного запутались в дорожках и тропках, чуть ли не радуясь тому, что где-то еще можно хоть ненадолго заблудиться, и, наконец, когда они вернулись на пароход, пообедали и хорошо отдохнули в своей каюте. Только перед вечером при прощании парохода с островом, после его гудка, словно бы покачнувшего весь этот каменный монолит, Екатерине Гавриловне стало немного грустно. Прощально грустно.
После того потянулась однообразная дорога по воде. Скоро стало заходить солнце, большое и еще раздвоившееся, перед тем как спрятаться за грань воды. Озеро было как стекло. И было оно, как и только что оставленный остров, — необыкновенным. Оказывается, сорок тысяч рек и ручейков впадают в него. А из него вытекает одна Нева. Вода здесь и летом холодная. Но есть, оказывается, посреди озера и очень теплые пласты воды с температурой двадцать четыре градуса — как в Сочи в августе… Инженер и еще что-то рассказывал, но Екатерина Гавриловна не все слышала и не все запоминала.
А инженер не унимался. Закончив о Ладоге, он начал о Байкале, на котором тоже бывал. Как-то ночью ему даже посчастливилось увидеть редкое явление — мираж. В полусотне километров от берега и железной дороги люди с катера увидели, как на горизонте, словно бы по воде, шел бесшумный поезд с освещенными окнами. Можно было различить силуэты людей, в этих окнах. Потом поезд остановился, постоял немного и без гудка, без стука двинулся дальше.
— Счастливый вы! — проговорила Екатерина Гавриловна с ноткой зависти в голосе. — Я за всю жизнь если куда и ездила, так только в свою деревню, да и то без радости. В холодных вагонах, когда в эвакуацию ехали, в переполненных — после войны.
— Что было, то прошло, — попробовал подбодрить ее Станислав Егорович и без всякой предварительной подготовки заговорил о том, что вот если бы они оба сумели начать новую для них жизнь, иначе говоря — стали жить вместе, то могли бы и ездить в разные прекрасные места. Даже и в немолодые годы человек может получать радость. В сущности, каждый возраст имеет свои привилегии, надо только знать, что тебе доступно и полезно… — Что ты на это скажешь, Катюша?
Такого она, честно говоря, не ожидала. Она просто оторопела и продолжала стоять у борта словно каменная, не решаясь даже повернуться.
— Ты не хочешь отвечать? — спросил инженер.
Она еще немного помолчала, чтобы совладать с собой и чтобы голос ее не выдал волнения. Потом ответила, будто какая-нибудь важная начальница:
— Обсудим потом, Станислав Егорыч.
Он не стал настаивать. Может быть, он понял, что им еще рановато вести такие разговоры.
Уже перед входом в Неву на воду лег густой туман, неизвестно откуда образовавшийся. На носу и на корме теплохода и в вышине на мачтах зажглись огни, возникли размытые и вроде бы сырые матовые шары. Потом загудел впереди невидимый, но близкий пароход, ему отозвался еще один, с другой стороны, и после этого гудки, то близкие, то далекие, почти не прекращались. Было похоже, что пароходы не продвигались больше вперед, а собрались, как стадо быков перед узкими воротами, и вот ревут, угрожая друг другу. Но пароходы все-таки двигались, не видя один другого, и от их предупреждающих гудков становилось так неспокойно, как будто случилось что-то непоправимое. Как будто провожали кого-то в последний путь…
— Ты что это, мам, забилась сюда?
В ванную неслышно приоткрыл дверь Виктор, босой, в одних трусиках, разоспавшийся, но уже с зоркими, внимательными глазами.
— Плохо тебе?
— Да не так плохо, как жарко, — шепотом ответила Екатерина Гавриловна и как бы в подтверждение сказанного еще раз ополоснула лицо.
— Я думал — капли пьешь.
— И выпила б, да твой басурман там.
— Принести?
— Принеси, не помешает.
Виктор вернулся с пузыречком быстро и, улыбаясь, доложил:
— Даже не шевельнулся.
Екатерина Гавриловна вздохнула:
— Ох, Виктор, Виктор, нашел с кем дружбу водить!
