Таким образом, воспевание дружеских отношений подразумевает в сентиментальной литературе не эгоистическое бегство из общества, не самодовольное уединение, а, напротив, живейшее участие в жизни человечества. Именно такую программу провозглашает Попугаев в послании «К друзьям»:
В связи с этим особую роль в сентиментальной лирике приобретает тема благотворительности, понимаемая не в узком, филистерском смысле этого слова, а в том первозданном его значении, которое выражают составляющие его понятия «творить» и «благо». Сентименталисты не пренебрегают «частной» филантропией, но она подразумевает у них всегда переход к широкой, общественной «благотворительности». «Упражняйтесь всегда в частных добродетелях, — писал Радищев, — дабы могли удостоиться исполнения общественных».
Федор Ленкевич в стиле философских медитаций XVIII века воспевает благотворительность, поднимая ее до степени одного из основополагающих законов человеческого общества:
В. Попугаев в «Стихах на великодушный поступок Ангерстейна» прославляет филантропию, не знающую ни сословных, ни национальных предубеждений.
Интересно в обоих стихотворениях сочетание чисто сентиментальной темы с одической формой, унаследованной от классицистической поэзии XVIII века. Такого рода поэтические «гибриды» встречаются и у других писателей-сентименталистов. Карамзин описание филантропической деятельности известного Фрола Силина облек в форму торжественной речи, а просьбу к Екатерине II о смягчении участи Н. И. Новикова («К милости») — в жанр похвальной оды.
Четвертую разновидность лирических произведений поэтов-радищевцев составляет так называемая «легкая» поэзия, наиболее совершенные образцы которой создали Батюшков и Пушкин, хотя истоки ее в русской литературе восходят еще к середине XVIII века.
Долгое время легкую поэзию считали одним из течений русского романтизма. Наиболее четко эта мысль была высказана Г. А. Гуковским в книге «Пушкин и русские романтики» (1946). Однако такая точка зрения вызывает ряд серьезных возражений.
Романтическое восприятие действительности трагично, поскольку романтики и в человеке и в окружающем его мире видят дисгармоническое, глубоко враждебное ему начало. Романтические герои — Рене, Чайльд-Гарольд, Манфред, Алеко — не только страдают сами, но вольно или невольно несут страдания другим людям. Вечная неудовлетворенность и вынужденное скитальчество — неизбежные следствия их мироощущения.
В отличие от романтических, герои легкой поэзии наделены беззаботным и жизнерадостным характером. Мир, по их мнению, создан для счастья и наслаждения. И то и другое вполне достижимо, человеку необходимо лишь правильно понять свою собственную натуру.
По своему характеру, по своей жизненной философии легкая поэзия — родное детище европейского Просвещения, одним из художественных выражений которого она, в сущности, и является. Согласно учению просветителей, человеческая натура глубоко гедонистична, поскольку люди всегда стремятся к удовольствиям и неизменно избегают страданий. В этом проявилась забота о человеке самой природы, которая удовольствие сделала сигналом благоприятных, а страдание — неблагоприятных для него обстоятельств. Вследствие этого оба они оказались своеобразными телохранителями человеческого рода. По словам Поля Гольбаха, человек поставлен под защиту удовольствия и страдания.
В «Санктпетербургском журнале», издаваемом И. П. Пниным и А. Ф. Бестужевым, этому вопросу была посвящена специальная статья под названием «О человеке и его природе». Неизвестный автор утверждал в ней, что «человек есть существо чувствующее, одаренное понятиями, рассудительное, склонное к общежитию, которое во всякую минуту своего бытия старается сохранить себя и составить приятное себе существование... Нет человека, который бы не полагал всех возможнейших средств к достижению счастия и избежанию печали».
Культ наслаждения, проповедуемый в легкой поэзии, связан с просветительством еще одним чрезвычайно важным признаком: проповедью умеренности, которая не была свойственна ни ренессансной, ни романтической литературе. В искусстве Возрождения чувственные удовольствия не только не подвергались никакому ограничению, но, освобожденные от средневекового аскетизма, они подчас переходили в противоположную крайность.
