Мой муж, Кесслер, вышел в отставку из армииС девятью долларами пенсии в месяц.Он проводил время в разговорах о политикеИли за чтением мемуаров Гранта,А я зарабатывала деньги стиркой.Скатерти, покрывала, юбки и сорочкиОткрывали мне тайны множества людей,Потому что вещи стареют с годамиИ не всегда заменяются новыми:Потому что бывают у людей временаБлагополучия и упадка.И вот — все чаще заплаты, прорехи все шире,Иголка не в силах предотвратить разрушенье,И пятна уже не боятся мыла,Вещи покрываются в стирке желтизной,И вы не можете их отбелить,Как вас ни бранят за порчу белья.Платки и салфетки скрывают горькие тайны,О которых великая прачка, Жизнь, знает все.И я, не пропустившая ничьих похоронВ Спун-Ривере, клянусь, что всякий раз,Когда я глядела на мертвое лицо,Оно неизменно напоминало мнеВыстиранное и выглаженное белье.<p>ДЖОНАТАН ХАУТОН</p>Каркает ворона, и, поначалуНеуверенно, заводит песню дрозд.Вдали позванивает колокольчиком корова,Со склона холма доносится голос пахаря;В лесу за плодовым садомТишина безмятежного летнего дня;Поскрипывая, катится по дороге,Направляясь в Аттертон, воз с зерном.Старый человек сидит и дремлет под деревом,Старая женщина с корзинкой ежевики,Выйдя из сада, переходит через дорогу.Мальчик лежит на траве у ног старикаИ смотрит на небо,На облака, плывущие в вышине,Охваченный смутным ожиданием,Нетерпеливой мечтой:Стать скорее мужчиной, узнать жизнь,Увидеть неведомый мир!И вот прошло тридцать лет,Мальчик вернулся, усталый и опустошенный,И увидел, что сад исчез,И нет уже леса за садом,И дом перестроен, и дорогаТонет в тучах пыли, поднятой автомобилями,И сам он жаждет пристанища на Холме.<p>ЭНН РАТЛЕДЖ</p>Струятся волны бессмертной музыкиОт меня, ничтожной и безвестной:«Без злобы и ненависти!»,«Ко всем — милосердье!»Из глуби моей — прощение миллионам от миллионов,Лицо великодушного НародаВ сиянии истины и справедливости.Я, Энн Ратледж, спящая здесьВ земле, под буйными травами,Была любима Авраамом Линкольном,Но брачным союзом нашимСтала вечная разлука.Расти, о цветущее древо Республики,Из моей груди, распавшейся в прах.<p>ЛЮСИНДА МЭТЛОК</p>
