Погребальная похоть полностью

С этими словами он положил на язык сначала одну бумажечку, а затем прямоугольник половинки от ещё одной. Обычно после поглощения стаффа он смотрел на часы, но в этот раз не удостоил вниманием даже конспиративный подсчёт. Он не помнил точно, но предположил, что до начала действия оставалось около часа, после чего хорошенько накурился. Вскоре банда заперла дом и отправилась гулять, пройдя по участку на выход ко второй, дальней калитке.

Отсюда путь вёл в простирающуюся зелёным морем поляну, где-то слева редевшую леском, а справа, будто на другом берегу, простирался вдалеке ещё один дачный посёлок. По заросшей тропе, на коей все трое поминутно сбивали с ног невидимых клещей, они вышли к другой, более широкой и хорошо уложенной, явно пользуемой тропе и направились куда-то вдаль поля. Юзернейм шел посредине, взяв их за руки, ощущая какое-то невозможное счастье. С каждым мгновением умозрительная реальность мира выгорала в предвечернем свете солнца – здесь было только поле, миллионы молодых растений, такое же количество различных насекомых и три образца постчеловеческих сущностей. Разговор особо не клеился, да и никому не был нужен, Кристи только интересовалась проявлением действия марихуаны. Света, в отличие от укуренного в слюньи Йуса, объясняла лаконично и доступно, серьёзно заинтересовав девушку – та объявила, что обязательно попробует, чему мужчина возликовал, смеялся и аплодировал, заразив обоих своим дурацким смехом. Замолкнув, они обратили внимание, как вокруг было поразительно тихо.

Через некоторое время трио вышло к водоёму – очень крупному пруду. Здесь сотнями летали большие, размером с воробьёв, стрекозы, смело проносясь мимо, будто вовсе не боясь людей. Йус даже испугался:

— О Дьявол, мне кажется, мы сейчас потревожим какое-то их гигантское гнездо!

— Не боись! У них нет гнёзд, они здесь просто встречаются. Их всегда здесь много. Я специально и повела сюда, здесь нет пляжа, и потому никого обычно не бывает.

Подойдя ближе, виделось, что на поверхности воды также плавают настоящие, большие, дикие утки; а вдалеке воду и песчаные берега заняли двуногие, дымящие шашлыками. В некотором отдалении лежало, в качестве скамьи, бревно предлагающее насладиться всё этим же видом, и компания присела ненадолго передохнуть. Спустя пару минут к краю пруда слетелись, видимо, спуганные ранее стрекозы, теперь кружащие, и резко, словно нападающие на берег, в самый стык воды и земли, в серию скоростных обратно-поступательных подлётов, делая кладку. Такой перфоманс в исполнении многих десятков особей выглядел умопомрачительно, и Юм умилённо сдержался, чтоб не закричать от восторга.

Далее путь их лежал в необъятную ширь, к разлившемуся золотом пшеничному полю. Завязывались неисчерпаемые беседы о жизни и смерти, отведённой человеку роли под этим высоким небом, природе реальности и многом другом. Среди прочего, Кристина вдруг затеяла интересный монолог:

— Я в юности вообще с другими нефорами не поддерживала контакта. Нас во всём колледже было три девушки и четыре парня, я ни с кем не была знакома, а вот они как-то кучковались. Я чувствовала ко всем ним, и другим, кого видела где-нибудь, такое чувство... Что-то типа ревности, такой своей культурной, душевной, готической ревности. Ну, тогда я именно готом себя мнила. Я не стремилась выглядеть или быть в чем-то лучше, но почему-то в чем-то чувствовала их соперниками. Так вот, вам знакома какая-то такая ревность, или это у меня шиза разыгралась?

Йус задумался и отвечал:

— Да, я понимаю, о чём ты. У меня тоже было. Это когда ты понимаешь, что любой профан, любая сучка – могут взять и накраситься, напялить всё чёрное, какбы вдруг подчеркнуть трауром свою временность, тленность.

— Ну типа, некоторые это ещё называют позерством.

— Да, такие вот совсем несвойственные, казалось бы, могут быть для кого-то проявления. Пусть даже тупо для фотосессии, например. А запросто. И нам праведно кажется – да кто они такие, какого чёрта? Ведь это я так чувствую, и я лучше это чувствую! Ан нет...

— Вот именно! Но почему же?

— Потому что со своей колокольни я могу их оправдать. А ты можешь и не оправдывать.

— И не буду. Но как же ты извинишь их?

— Наверняка, кстати, этот феномен ревности присущ и многим людям, исповедующим любые другие формы самовыражения, но! Только в нашей есть оправдание, я считаю. И оно заключается в том, что перед смертью мы все равны, и выражение траура или подчёркивание какой-то своей тёмной стороны – не есть претензия быть адептом чего-то там, даже если это похоже на то. Ну, я так считаю. Да, это тупо позерство, но это можно объяснить и простить. Ты можешь, конечно, не бояться смерти, знать наизусть культовые тексты, да хоть спать в гробу, и всё это сделает тебе честь. Но другие-то твари от осознания своей временности тоже никуда не денутся. И каждый волен как угодно себя проявлять.