– Это не комплимент.
– А звучало как комплимент. Мне понравилось.
Сантино покачал головой, но я видела, что он борется с улыбкой. Мне очень хотелось, чтобы он чаще улыбался. Весь день светило солнце, почти чувствовалась весна. Странно, учитывая то, насколько холодно было несколько дней назад. Нынешняя погода не переставала меня радовать и удивлять.
– Давай отправимся в парк и понежимся на солнышке.
Сантино кивнул, и мы вместе направились к лужайке у подножия Эйфелевой башни. К моему изумлению, мы были не единственными людьми.
Несколько человек расстелили пледы и покрывала и сели на траву, пили вино и болтали.
– Давай сделаем то же самое.
– У нас нет пледа.
Я указала на уличного торговца, который продавал все: крошечные банальные копии Эйфелевой башни, поддельные часы «Картье» и яркие зонтики, покрывала с логотипом «Луи Виттон» и прочую ерунду.
Сантино подошел к мужчине и торговался почти десять минут, пока мы не получили покрывало за половину цены и еще зонтик бесплатно.
А затем расселись на том самом покрывале. Земля была еще холодной, не нагретой солнцем, но я не возражала. Мне хотелось наслаждаться солнцем, даже если моя задница отмерзнет.
– Могло быть и хуже, – пробормотала я. – Большинство людей готовы убить за такую работу в Париже.
Сантино опустился рядом со мной.
– Сегодня – один из лучших рабочих дней.
Усмехнувшись, откинулась на лопатки, любуясь видом возвышающейся над нами Эйфелевой башни, из-за которой выглядывало солнце.
Однако история с монахинями не покидала меня. Сантино что-то скрывал. Я чувствовала.
Перевернувшись на живот, приподнялась на локтях и оперлась подбородком на бедро Сантино.
– Что ты делаешь? – спросил он тихим, напряженным голосом. Сантино выпрямился, готовый вскочить на ноги, и я почувствовала, как мышцы его бедра напряглись под моим подбородком.
– Холод. Я лишь пытаюсь устроиться поудобнее. И не буду насиловать тебя посреди парка.
Сантино не улыбнулся, зато я не смогла сдержать дьявольскую ухмылку. Мне нравилось, когда я могла его напугать. Тысячу раз я заставляла Сантино беспокоиться.
Он прищурился.
– Ты же понимаешь, что папарацци были бы в восторге, сфотографируй они нас в таком виде. Снимки попали бы в заголовки газет.
– Никто не знает, где мы, и папа предотвратит это.
– Возможно. А потом поджарит мои яйца на барбекю.
Я удовлетворенно вздохнула и подвинулась так, что моя щека прижалась к бедру Сантино. Мой пульс участился. Я находилась так близко к мужчине и к той его части, с которой намеревалась очень скоро познакомиться поближе.
– Анна.
Низкий предостерегающий глубокий голос Сантино вызвал у меня приятную дрожь, пробежавшую по позвоночнику.
Я смежила веки.
– Можешь почесать мне спину? Я не прочь вздремнуть.
– Анна.
Я приоткрыла один глаз.
– Как насчет этого: ты расскажешь мне историю с монахинями, а я сяду и буду вести себя как хорошая девочка?
Сантино размышлял почти минуту, а после вздохнул.
– Ладно. Но сначала прими нормальное положение.
– Нет, ты первый. Ты откажешься рассказывать, едва я приподниму голову.
Он усмехнулся.
– Порой я и понятия не имею, что творится у тебя в голове.
– Это называется творческий хаос.
– Моя сестра послушница в монастыре.
Я села, приоткрыв губы.
– Серьезно?
– Ага. Она стала ей в июле прошлого года.
– Ух ты! Но почему? – я ошеломленно усмехнулась. – Она надеется, что сможет искупить твои грехи?
Сантино посмотрел на отдыхающих вокруг людей. Он был очень серьезен.
Я сразу же опомнилась и взяла себя в руки.
– Не мои грехи.
Я коснулась его руки, лежавшей на покрывале.
– Сантино?
Его глаза нашли мои, а мое сердце сжалось. Захотелось обнять Сантино, поцеловать, обвить руки вокруг его шеи.
– Полагаю, ошибочное чувство вины, – тихо проронил он.
Я ломала голову над семейной историей Бьянки. Мама Сантино умерла, когда я была очень маленькой. Я не представляла почему и никогда не спрашивала.
Но я ничего не знала о его сестре. Я даже не уверена, встречала ли я ее когда-нибудь.
– Что случилось? Это как-то связано с твоей матерью?
Тело Сантино напряглось. Я ожидала, что он отстранится и скажет что-нибудь пренебрежительное. Сантино не проявлял эмоций. По крайней мере, глубоких.
– Моя мать умерла, когда рожала Фредерику. Мне было одиннадцать.
Я даже не знала, что Фредерика близка мне по возрасту, всего на год младше.
– Мне очень жаль.
Сантино кивнул.
– Фредерика винит себя. Правда, отрицает это, но догадаться несложно. У матери случилась остановка сердца. Ей не диагностировали порок сердца. Остановка могла случиться в любое другое время, но, поскольку кончина произошла во время родов, Фредерика винила себя.
– Бедный твой отец, а ты был маленьким мальчиком. Как вам, наверное, было тяжело.
Я задавалась вопросом, есть ли у Сантино нечто вроде эдипова комплекса[12] из-за того, что он так рано потерял мать и поэтому всегда выбирал замужних женщин постарше.
– Но тут нет ее вины. Твой отец когда-нибудь винил ее?
– Нет, – твердо ответил Сантино. – Папа обращался с ней как с принцессой.
– Но он всегда продолжал работать на моих родителей, как ему удавалось справляться с двумя детьми?
