Дина зашевелилась, открыла глаза, и я вдруг с удивлением обнаружил, что они не пустые. Зелёные глаза моей подруги заволакивала мутная пелена, словно она не понимала, что происходит, или не помнила… а может, просто не хотела вспоминать?.. Однако, как только её взгляд сфокусировался, я понял, что она всё вспомнила, потому что в зелёных глазах я прочёл лишь одно — боль. Ей было больно, дико больно, не физически — от воспоминаний. Дина поджала губы, отвернулась от меня и медленно встала. Инна начинала потихоньку приходить в себя, а я тихо спросил подругу:
— Дин, что я могу?..
— Не подходи ко мне, — едва слышно ответила она и, пошатываясь, пошла к коридору. — Сутки. Дай мне сутки.
Я знал, почему Дина живёт одна, я знал о её «конфликте» с родителями, я знал, что иногда ей необходимо остаться одной — когда родители приезжают проверить состояние квартиры и локти моей подруги на предмет следов от инъекций. Но Дина никогда не употребляла наркотики, всегда содержала квартиру в идеальной чистоте, и им не к чему было придраться. И тогда они начинали напоминать ей о том, что послужило причиной «конфликта», о которой я знал совсем немного, и в такие дни Дина всегда говорила: «Дай мне сутки». Я уходил, а через сутки она была как новая, только какая-то бледная, но я никогда не думал, что те скандалы можно сравнить с тем, что она пережила сейчас. Потому как я знал лишь малую часть того, о чём напоминали Дине родители. И не хотел знать больше…
Инна застонала и схватилась рукой за затылок, а затем разлепила глаза и, увидев наш собственный бежевый линолеум, застонала ещё громче. А затем со всей силы (или дури) шандарахнулась лбом об пол.
— Тихо, уже всё, — пробормотал я, зная, как она ненавидит, когда её жалеют.
— Что это было? — не обратила сестра внимания на мои слова. И к лучшему…
— Ты про Дину? — иногда я бываю понятливым.
— Девочка поступила на удивление правильно! — влез Сатклифф, и я подумал: «А он откуда знает? Его же там не было. Или был, но прятался?» Вот только сейчас куда важнее было объяснить Инне, что всё не так, как она думает… и как думал я. До сего момента.
— Дина не хотела убивать. Она защищалась и защищала нас. Не больше и не меньше, — Инна фыркнула, но я продолжил: — Она только что ушла, но я видел её взгляд. Ей очень больно. Там она абстрагировалась ото всего, как обычно ты, а здесь пришла в норму, и ей стало плохо. Она попросила сутки — прийти в себя. Как обычно после плохих дней.
— Что за дни такие? — влез любопытный жнец, поправляя некогда белый воротник рубашки.
— Не наша тайна, — поморщился я и отметил, что почему-то сейчас, после жуткой сцены, открывшей истинное лицо (ужасное лицо) Грелля Сатклиффа, он вызывает у меня куда меньше отторжения, чем раньше.
Он смерть, и он имеет право убивать, но он сделал это из принципов, которые мне близки. И он остаётся верен им, несмотря ни на что. А верность принципам я всегда уважал.
— Ой, да мне эта девчонка и не интересна, — надулся жнец, а я хмыкнул и обратился к Инне:
— Не трогай её сутки. Пусть одна побудет.
— Знаю, надо только этих предупредить, — Инна кивнула на жнеца, тот ухмыльнулся, и я подумал, что, кажется, он предвкушает ночёвку в моей квартире. Но мне на это было как-то наплевать. Почему-то я абсолютно ничего не чувствовал — словно что-то умерло во мне.
Словно я умер.
Я встряхнулся, отогнал воспоминания и тихо спросил сестру:
— Ты справишься, если на ночь одна останешься?
— Естественно! — вот вся она в этом. Чуть что — сразу иголками колется. Причём неадекватно как-то — на помощь куда больше, чем на обиды…
— Как скажешь, — сдался я, закатив глаза.
Инна, пошатываясь, поднялась и направилась к ванной комнате. На этот раз я уступил ей право первой воспользоваться душем — отчасти из-за того, что мне не нужно было идти на работу, отчасти из-за того, что ей, думаю, это было нужнее. Она ведь придумала тот план с костром…
Этот запах этот чёртов запах я не могу дышать!
…она сидела рядом с Диной, когда та нажала на спусковой крючок…
Ей всё равно ей всё равно о Боже ей всё равно!
…она распыляла газ из баллончика, поджигала его и направляла на живых людей…
Факелы живые факелы они плывут и выстрелы выстрелы это мёртвые факелы!
…она должна была нажать на «спуск», но не нажала. Проиграла самой себе. Не сумела сделать запланированное. Она проиграла, но она и выиграла — она не убила. Вот только радоваться она не сможет, потому что…
(ей всё равно?)
…она отдала свою участь подруге. Та вина, которую Инна хотела взвалить на себя, теперь легла на Дину. И этого Инна не простит себе никогда. Будет скрывать эту злость на саму себя за словами: «Я расстроена, потому что проиграла самой себе». Но это не так. Проиграла Дина.
Я тряхнул головой и встал, а Грелль тут же задал провокационный вопрос:
— А ты не боишься ночью спать один, а, Лёшечка?
Я хотел бы возмутиться и сказать, что я не трус, но…
Масленица сожжена.
Картины, только что оставленные в прошлом, вспыхнули в памяти огнём (красным, красным огнём!), и я покачал головой, а затем сказал совсем не то, что хотел. Правду.
