– Я… – Асин запнулась и виновато опустила глаза. Она и сама до конца не понимала. – Ты как будто испытывал удовольствие, рассказывая чужую тайну, – вздохнула она. – Вальдекриз, а он, – она кивнула в сторону Альвара, – знает?
– Без понятия. Единственное, что я могу сказать точно: его зовут Рэм. А Рэмин – просто женский вариант того же имени, так, по крайней мере, говорила одна моя знакомая болтушка, любившая сказки. Считай, что это просто красивая история о том, какими безрассудными бывают влюбленные люди, – улыбнулся Вальдекриз и шутливо пригрозил: – А вот то, что ты мне отдохнуть не дала, я тебе еще припомню.
Асин закрыла глаза, подставила лицо ветру. Ей вспомнились старые книги, те, в которых корабли ходили по волнам, как сейчас – по воздуху, тяжелые, огромные, величественные. Она представила, как борт «Небокрушителя» ласкает морская пена, а нос его разрезает воды, волнует их, заставляя дрожать крупной рябью. Но океан шумел далеко внизу, накатывал на торчащие, будто клыки, камни – их почему-то не подняло в воздух вместе с клочками суши, – а судно мерно покачивалось, поскрипывая и убаюкивая своей песней. Асин пыталась думать о чем угодно, кроме несчастной шакалицы. Но на смену лицу незнакомой желтоглазой женщины приходил образ Аэри, трещины на ее коже, из которых сочилась чернота. И никакого моря.
– И ты не боишься, что я расскажу ему? – Асин чувствовала себя малышкой, которой доверили чужой секрет. Однако он не распирал изнутри; желания бежать и делиться с кем-то у нее не было. А впрочем, кому она могла бы рассказать?
– Почему меня должно это пугать? Сомневаюсь, что он поверит, булка. Даже в мире, где корабли парят вместе с птицами, шакалы не превращаются в людей.
Сон давно расцепил свои холодные объятия, сполз по плечам Асин и улегся на коленях домашним зверем, чтобы вскоре, когда только выдастся возможность, вновь опутать ее. По-прежнему зевая, она разминала затекшее тело, налившееся усталостью. А ведь совсем недавно Асин дремала, свернувшись, у Вальдекриза на груди. Это казалось до того правильным, что она и не задумывалась, насколько невежливо вот так лежать на другом человеке, пусть и друге. Сейчас же, стоило лишь вспомнить об этом, и уши начинали гореть, точно по ним кто-то хорошенечко ударил изогнутыми дугой картами. Серьга усиливала жжение – оттягивала мочку и всячески старалась зацепиться, забраться под ворот жилета, но Асин вытаскивала длинный синий хвостик оттуда и убирала за спину.
– Если бы моя мать вот так скрывала что-то, я бы предпочла не знать, – наконец призналась Асин. – Иногда я хочу спросить – но даже не представляю у кого, – зачем она бросилась за борт. Она бросилась за борт, Вальдекриз, когда я была совсем маленькой. – Тот лишь кивал: то ли не хотел перебивать, то ли не слушал. И сейчас оба варианта вполне ее устраивали. – Но даже если мне ответят, что это изменит?
– Порой у людей нет выбора, булка, – сказал Вальдекриз холодно, спокойно, будто без тени удивления. Впрочем, что могло удивить его после шакалицы, родившей человеческого ребенка?
А ведь именно эти слова папа и говорил, будто пытаясь оправдать маму: «Если она поступила так, значит, на то были причины. Порой у людей нет выбора. Не нам ее судить». И добавлял что-то про чужую боль, которую не понять, пока не ощутишь сам. В такие моменты Асин считала папу особенно добрым, способным простить, наверное, все.
– Мне кажется, выбор есть всегда, – глухо парировала она, даже не зная, на что надеется.
Временами, когда образ матери, падающей за борт, захлестывал Асин – а поскольку она не помнила этот момент, картинка менялась, – она начинала думать о двух вещах: что совсем не знает мать и что совсем не любит ее. Подобные мысли Асин гнала прочь всеми возможными способами: ходила за водой к колодцу или за ягодами – в лес, забиралась в колючий стог сена или шлепала об стол кругляши теста, которые должны были вскоре превратиться в конвертики с луком и мясом. И это помогало, ведь Асин действительно не знала, что произошло с матерью, а значит, не имела права судить – так, по крайней мере, говорил папа, и она была с ним согласна. Да, ей с трудом удавалось любить человека незнакомого, почти чужого. Но через теплые слова папы, через рассказы знакомых Асин почти чувствовала, будто мама рядом, пусть даже не может ее обнять.
– Ты еще совсем маленькая, булка, – тепло улыбнулся Вальдекриз. – Жизнь может подбросить тебе такой выбор, что лучше бы его и не было. Вспомни Аэри.
Слова болезненно кольнули. Знал бы он, как часто Асин думала о верховной жрице.
– У нас было два пути: оставить ее дальше сражаться с тенями прошлого, день за днем проживая одно и то же, или попытаться разбить очаг аномалии. В первом случае она так и продолжила бы страдать, во втором же мы, по сути, уничтожили Аэри, а вместе с ней – и древний храм. Скажи мне, булка, что лучше?