Сенокосы, агро-холдинги, разбитые фермы, скачущие цены, дикий рынок, казаки, хохлы, кавказцы, адский труд, а также бестолковые сериалы, обман повсюду и везде, коррупция, взрывы в метро, ложь, лицемерие и пустая предвыборная болтовня – всё это с некоторых пор смешалось в Петькином нехитром крестьянском уме. Чем жил он последние два десятка лет? Жил ли вообще? У него отняли самое главное – идею! То, для чего жизнь имеет смысл.
Так пусто стало, неуютно. В метаниях искал он что-то похожее, дельное, за что можно уцепиться, но тщетно. Иногда казалось, что похож его разум на бочку, из которой вынули содержимое. Опустела бочка! Поселились в ней лишь шум шальных похмельных ветров, угрызения совести и дикая необузданная тоска.
Лучшие годы. Их больше не вернуть! На что они потрачены? На то, чтобы на столе был кусок хлеба; на то, чтобы дети были элементарно одеты, обуты; на то, чтобы просто идти, нет, не бежать, а ползти вместе со всеми окружающими, ползти медленно, но уверенно… Куда? Да так! Куда глаза глядят.
Именно подобные непростые выводы о простом постепенно рождают в душе человеческой нестерпимую боль и жгучую ненависть. Только дело, настоящее любимое дело и беспрепятственная возможность им заниматься, могут если не полностью исцелить, то основательно поддержать, зажечь добрым пламенем любви такую очерствевшую душу.
Как мало и как много нужно для этого! Или надо что-то другое, кроме любимого дела?
Ничего не знал Петька. Лишь иногда всё чаще и отчётливее чувствовал, что неимоверно устал. Чувство это не имело ничего общего с усталостью физической. Он истощился морально. От пропитавшегося лицемерием и завистью общества людей, которое стало преследовать одну только цель волчьей стаи – уничтожить слабого! Петька устал быть… сильным.
С каждым прожитым годом всё ярче вспыхивали в его сознании слова Островского: «Жизнь человеку даётся только раз! И нужно прожить её так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы; чтобы не жёг позор за подленькое, мелочное прошлое…» Тогда Петька будто чувствовал, почти физически ощущал, что он уже жжёт его изнутри – этот самый позор.
Но за что?
Подлостей Суконников никогда и никому не делал. Вот мелочность – да. Ну разве это не мелочность? Вместе со всеми разграбить богатейший колхоз! Сорвать ночью каких-то двадцать листов позеленевшего от времени шифера с воловни и, притащив украдкой домой, прыгать от радости за то, что разбогател! Это ли не мелочность? Но почему? Почему так случилось?! Почему восторжествовали жалкие, шкурные интересы?..
Ничего не отгадал Суконников. Просто думал о том, о чём больше давно никто не думает. Сам того не осознавая, Петька навсегда остался в прошлом. Остался вместе с несколькими поколениями, возросшими в величайшей державе – СССР. Они – эти поколения – обворованные, нищие, но не утратившие способность помнить и думать, будто обосновались на необитаемом острове, а корабль новой страны, с раздувающимися на ветру парусами, с гордо развевающимся триколором, смело поплыл в тёмную неизвестность будущего.
Подходил к концу первый месяц зимы. А точнее, это случилось двадцать второго декабря.
Накануне Петро Тимофеич славно и плодотворно потрудился над рукописью. Всё у него получалось, и он засиделся часов до трёх ночи. Закончив работать, выйдя на крыльцо покурить, ещё счастливо помечтал о том, что нужно обязательно купить компьютер.
«Ничего, – думал, потягивая горьковатый дымок, глядя в мутнеющее от перемены погоды небо, – освою как-нибудь. Оксана поможет. У них с Ромиком и компьютеры давно, и ноутбуки. Может, взять на время? Нет! Нужно купить свой. Быков продам да и решусь. Раз Рыжик сказал, что надо чтоб было всё обработано на «компе» – значит, так тому и быть. Куплю!» Уже заходя в дом, представил, какую «войну» устроит ему Елизавета, едва услышит о подобном решении! «Да ну её. Разберёмся, чего там». – Петька, будто вор, прокрался на цыпочках в спальную и, тихо сняв одежду, юркнул под ледяное одеяло. Печка давно потухла, а разыгрывающийся на дворе ветер вмиг выхолаживал хоть и невысокие, но просторные комнаты дома.
Пригревшись под ватным одеялом, Суконников, удовлетворённый проделанной работой, быстро уснул, с радужными надеждами на новое приобретение.
Наутро поднялся с постели, как и всегда зимой, поздно. «Чего спешить? Скотина на базах, никто никуда не денется, навоз не убежит».
Одевшись, Петро прошёл на кухню. Умылся. Поставил на плиту чайник. Утром никогда ничем существенным не завтракал. Так, кофе с бутербродом и всё.
Елизавета ковырялась с кастрюлями у печки. Очевидно, уже готовила обед, пока плита горячая. Газ, как и всё остальное в крестьянской жизни, приходилось строго экономить. Баллон теперь был равен стоимости маленького поросёнка! А горел всего месяц, а то и того меньше.
