Иногда Елизавета всё ж вспыхивала бессильной злобой. Перешагнув сорокалетний рубеж, ей вдруг, как никогда, захотелось мужского внимания. А его не было. Что хочешь, то и думай! То ли это временно, пока Петька увлечён своей негодной писаниной; то ли она как женщина уже навсегда потеряла былую красоту и привлекательность?
В отсутствие супруга Елизавета подолгу стояла у зеркала, разглядывая отражение (нет на свете лучшего критика, чем ты сам себе!) Лицо ей ещё нравилось. Лишь слегка в уголках глаз да над верхней губой обозначились первые лёгкие морщинки. А так вроде ничего! Сами губы ещё пухленькие и зовущие. Глаза, как раньше, с задорным блеском, непонятной женской глубиной. Руки – да, руки прихватило возрастом. Скорее всего, непосильной работой, зачастую немыслимой для обыкновенной смертной женщины. Летней порою, с четырёх часов утра, Елизавета сдаивала этими самыми руками трёх коров, сепарировала молоко, перемывала посуду, наготавливала завтрак, а после целый день в поле гребла граблями или грузила с мужем сено. Лишь после обеда прилегала на часок. И за работу! А поздно вечером снова нужно подоить пришедших с пастбища коров, снова перегнать на сепараторе молоко, перемыть посуду; так до двенадцати и возилась. Ну а с четырёх утра опять же, да по тому же. Ещё и огородик на этих руках, закрутки, стирка, дети, и ещё много чего приходилось ими переделывать! Нет, нет им ни малейшего покоя. Потому и поморщились раньше времени. Кажется ей, что уже стало их слегка выкручивать не в ту сторону: на правой указательный палец чуть неправильно сгибается, а на левой, у мизинца, шишечка непонятная образовалась. И начинает нервничать Елизавета. Неужели всё? Отпрыгалась!
Расстегнет бретельки бюстгалтера, распахнёт халатик. Вот они груди, холмы, двоих детишек вскормившие, всегда всем мужикам завидные. На них же когда-то Петя позарился? Или на губы? А, какая разница, давно было. Теперь, кажется ей, они уже не те, холмы-то. Обвисли будто, да и кожу от самых плеч подёрнуло опять же едва заметными лёгкими морщинками. «Неужели всё? – тоскливо подумает Елизавета. – А как же в сорок пять – баба ягодка опять? Эх, ягодка, ягодка… Клубничка? Малина? Ежевика? Эх, наверное, сушёная ягодка!»
Пропадут в глазах задорный блеск и глубина. Лишь смиренно вздохнёт она и, резко запахнув халатик, отправится заниматься по хозяйству. Пока идёт, сама себе клянётся, что никогда больше в зеркало не заглянет. А там, ударившись в работу, забывает минутную слабость.
Но проходило время, и всё повторялось снова. И если подолгу Петро не уделял внимания супруге, что становилось всё чаще, готова она была расшибить все зеркала в доме.
Возникали в семье Суконниковых частые ссоры. Не редкостью было, что из ничего, на пустом месте, разгорались нешуточные конфликты.
– Петь, а Петь, – бывало, за завтраком укоризненно скажет, уязвлённая долгим отсутствием внимания со стороны супруга Елизавета. – Ты б доску в дальнем хлеву прибил у свиней. Иначе вылезут – будем по всему саду гоняться.
– Не будем, – хмуро ответит, накануне сидевший до полуночи за рукописью Петро. – Я её ещё вчера приколотил.
– Как вчера? Утром коров сдоила, гляжу, а свиньи на базке гуляют. Хотя хорошо помню, что закрывала.
– Да не могут они гулять… Не может быть! Я гвоздями на сто пятьдесят прибивал!
– Вот иди да глянь! – слегка повысит голос Елизавета.
– И гляну, – уже сердится Петро. – Дай хоть чай допью.
– Допей, допей. Неделю прошу, а он всё чаюет.
– Тебя месяц прошу, чтобы носок шерстяной поштопала, а ты всё собираешься – никак собраться не можешь. Я ведь молчу.
– Ещё б говорил. Люди вон хоть не работают, так по десять быков кормят. А мы с тремя не управимся…
– Заглохни. У тебя свет есть, тепло, еды вдоволь – чего ещё надо? Богатой побыть захотелось?! Так выбирать нужно было бизнесмена или олигарха…
– Не было их тогда, – почти прошипит от злости Елизавета. – А то б сподобилась.
– Не поздно ещё! Ну и пошла ты… – гаркнет Петро, хлопнет входной дверью, бежит на целый день во двор. Даже обедать иногда не заходит.
– Да и ты со мной туда же пойдёшь, – в сердцах скажет ему вдогонку Елизавета. И провозится молча по хозяйству тот же день-деньской с мыслями о горькой бабьей доле.
Так и ходят они тогда сумрачные, надутые друг на дружку. Молча, аккуратно стараются выполнять каждый свои, строго разграниченные за годы совместной жизни, обязанности. Так бывает.
А иногда бывает и так, что уже к обеду Петро и Елизавета помирятся, потом снова из-за какой-нибудь мелочёвки цапнутся, а после снова утихомирятся. Всё у них бывает. Жизнь прожить – не поле перейти!
А ну их, этих Суконниковых…
Снова говорю о том, что я совершенно такой же, как и все. Просто в своё время очень сильно повезло. Терпеть ненавижу напыщенных снобов, которые с пеной у рта утверждают, будто люди неравны от природы. Если бы было подобное, тогда одни тонули бы в воде, а другие нет. Или, допустим, кто-то сгорал бы в огне, а кто-то нет. Так не бывает. Все горят и все тонут! Вот только одним везёт, а другим нет. Это я усвоил очень хорошо.
