Процессия тронулась. Впереди бабка Полощуха со строгим ликом иконы, за ней мужики несли крест, крышку; следом женщины с венками и гроб с телом: Петро Тимофеевич Суконников отправился в свой последний путь!
И приходит озарение… И надвигается осознание… Осознание того, что всё напрасно… Всё – напрасно!
Как страшно!
И как больно!
Страшно оттого, что понимаешь, что что-то происходит. Там, внутри – в организме, в мозгах, – безвозвратно и навсегда что-то покидает тебя. А взамен ничего не является. Ни-че-го!
А больно оттого, что ты всё это прекрасно чувствуешь. Но поделать что-либо не в силах. Не в силах воспротивиться.
А нужно ли?!
Конечно!!..
…Чтобы было ещё больнее…
Долгое время после Петькиных похорон не мог прийти в себя. Однажды я уже испытывал, переживал смерть друга. Но то было так давно. Да и знал Антошку всего несколько лет. И то, можно сказать, очень-очень слабо. Просто уважал его за решительность, беспощадность и жестокую, железную хватку: за те качества, которых, как я думал, не хватало мне.
Нет, теперь всё было по-другому. Петька – это Петька!
Вместе мы прожили самую счастливую пору – детство и юность. Вместе играли в хоккей на замёрзшей луже, стреляли из рогаток, провожали девчонок с вечернего сеанса, в первый раз пробовали спиртное. Однажды, когда я неудачно подвернул ногу в школьном спортзале и не мог идти, то Суконников почти всю дорогу домой нёс меня на своей широкой крепкой спине. Да, Петька – это Петька!
Отца я никогда не знал. Так случилось, что поговорить с мамой на эту тему не довелось. Но теперь, с высоты лет, когда вспоминал все случаи из жизни, взгляды и вздохи, то закрадывалась в душу мыслишка: а не дядька ли Тимофей был моим отцом? Вечный сосед. Это вполне могло быть. Жена его часто болела и умерла-то совсем молодой. Получалось, что Петька всё-таки мог быть моим братом! Петька, Петька!
Теперь его не стало.
Воспоминания мучили меня. Куда бы ни пошёл, что бы ни делал! Тяжело потерять человека, с которым вместе вырос.
И всё же понимал, что обязательно придётся смириться. Иначе нельзя. Жизнь продолжается.
После похорон дети Суконниковых подались в город, а Елизавета стала у нас частым гостем.
– Вы уж извините, – говорила виновато. – Не могу одна привыкнуть. Дома куда ни ткнусь – всё его руками сделано… – И она сбивалась на тихий плач, утирая глаза уголками мрачного чёрного платка.
Зоя как могла утешала. Иногда получалось. А иногда они плакали вместе.
Но время шло.
Постепенно женские слёзы стали редеть. Место их занимали длинные, тихие разговоры вполголоса. Я знал, что пройдёт какое-то время и сердца наши свыкнутся с утратой. Останется только память. Когда же оно пройдёт, это время!
Однажды Елизавета принесла кипу каких-то бумаг.
– Паш, может, разберёшься, чего тут? Петя, царствие ему небесное, с ними все ночи просиживал.
Поначалу я сунул их в прикроватную тумбочку. Но однажды, длинным зимним вечером, снова томимый воспоминаниями, решился просмотреть.
Уединившись в кабинете, раскрыл Петькины рукописи.
С первого взгляда поразила буква «н». Сколько же надо терпения, чтобы, печатая на неисправной машинке, потом вставлять её вручную! Да, вот так бывает. Вместе росли, рядом жили, а оказывается, так мало знал я Петьку!
Вчитываясь в его сочинения дальше и дальше, вдруг яснее, отчётливее начал представлять то, какую тяжелейшую драму, какую дикую ломку пережили Суконников и подобные ему работяги, когда рухнуло всё, во что они верили! Рухнуло всё!
Конечно, Петька писал как мог. Писал со всей крестьянской бесхитростностью и прямодушием. Но он по-настоящему старался! Это было заметно по тексту. Я-то в литературе несилён, но, читая, почувствовал, что Суконникову удалось поймать жизнь на остриё пера. Эх, ему бы подучиться ещё! Да… да чего теперь об этом говорить.
В тот вечер, увлёкшись рукописью, засиделся до полуночи. Было очень интересно. По сути, заново открывал, изучал отрезок времени в истории Краюхи. Отрезок, который был для меня белым пятном на её карте. Ведь я провёл это время вдали от родины. А тут творилось такое! Взять хотя бы эти несколько эпизодов из Петькиного дневника…
