И вот я уже ясно понимаю, что слишком много этих «если». Может, что, скорее всего, не хватит всей жизни, чтобы они исполнились; а некоторые невыполнимы вообще. Но я человек обыкновенный и живой, а это значит только одно: буду, должен стараться, двигаться, спотыкаться, падать и, если нужно, ползти к тому, чего хотелось бы. Однажды меня научили, что «человек – это звучит гордо!». И теперь, когда немало повидал в жизни, когда последние лет двадцать меня пытаются в этом разубедить, теперь хочется сказать о том, что не сдамся. Буду просить у милостивого Господа, чтобы дал он силы думать, что это именно так, а не иначе.
Быть может, оттого, что считаю я подобным образом, и запали в мысли о личном счастье краюхинские поля. Да и не только они, а и вся моя многострадальная, словно дикой ордой опустошённая, малая родина. Ну скажите: кому приятно видеть вокруг того места, где родился и вырос, голые руины; кому приятно каждый день встречаться с потухшими, затравленными взглядами соотечественников?
И вот поэтому я – строю! Пока ещё виртуально, в уме, но строю. Мне хочется сделать всё спонтанно и быстро. В мыслях уже вижу аккуратные, приведённые в порядок краюхинские улочки. Вижу асфальтированные дороги по деревне и живописные, полные благоухающих цветов палисадники. Вижу, как под вечер возвращаются с работы в свои благоустроенные дома довольные зарплатой, счастливые односельчане. Вижу их смеющихся детишек. Вижу, как все рады они жизни и как уверенно устремлены в будущее их взгляды. Всё это я вижу ясно и отчётливо! Почему? Да потому что всё это уже видел. Видел в странах менее великих, чем Россия; в странах с территорией, равной любой из средних областей Российской Федерации. Там смогли. Смогли безо всяких грандиозных потрясений и кровавых событий наладить обыкновенный человеческий быт. А сможем ли мы? Получится ли у меня вырвать, выцарапать хотя бы Краюху из решительно наступившей на мою землю первобытной дикости? Наверное, да, но не так скоро. Почему наверное? Да потому что даже Петро Суконников – самый близкий товарищ, – выслушав вкратце кое-какие мои соображения, сильно задумался. Задумался, а потом слегка печальным голосом вдруг сказал:
– Э-э-э, да ты идеалист, Паша! Ничего не выйдет.
– Почему это?! – возмутился тогда я. – Разве люди не захотят своими руками создать приличные условия жизни для самих же себя и своих детей?
Петро снова подумал и понуро ответил:
– Наши не захотят! Слишком много раз обмануты великими походами к прекрасной судьбе. А потом: совесть, Паша. За последние пятнадцать лет у нас вытравили совесть вообще как понятие, как чувство. Чтобы идти к тому, о чём ты размечтался, нужно поклоняться совести и чести, а не деньгам. Мне всё больше кажется, что теперь невозможно само осознание этого. Нас утопили в низменных инстинктах и вдалбливают в головы, что всё так и должно быть, что сила и хамство – есть благо. О справедливости, об элементарной справедливости запрещено даже мечтать!..
Петро говорил ещё долго. А я, долго и внимательно слушая его деловитый басок, делал для себя кое-какие неутешительные выводы. Главное, что поражало, так это то, насколько убита в обыкновенном русском крестьянине вера в лучшую, достойную жизнь. А ещё удивлялся, как он – деревенщина-засельщина – умеет трезво рассуждать! Все Петькины доводы и сравнения были очень живы; во всём, что говорил он, улавливался неоспоримый твёрдый характер чётких доказательств, весомейших аргументов. Вот где дохнула мне в лицо горькая мужицкая правда!
А ведь ещё совсем недавно, в столице, едва в деловых кругах заходил разговор о деревне, как тут же примерно восемь из десяти человек с пеной у рта пытались доказать, что наша деревня совершенно бесперспективна, что живут в ней сплошь тунеядцы и алкоголики. Мне тогда не хотелось им верить, а теперь-то я точно знал, что это совсем не так. И чем сильнее укреплялась во мне эта уверенность, тем меньше оставалось там свободного места для всевозможных сомнений и нерешительности.
Пытаясь определиться, с чего же начать действовать, я настойчиво, кропотливо, тщательно наблюдал и анализировал нынешнюю ситуацию в Краюхе. И вот что удалось мне увидеть, услышать и понять.
Односельчане, как и всё наше теперешнее подобие общества, разделились на несколько категорий. В первую зачислил я человек пять самых состоятельных. Трое из них ранее были руководителями некогда богатейшего местного колхоза. В самый разгар перестройки удалось им «приватизировать» значительную долю колхозного имущества. Теперь всё у них было: машины, трактора, сеялки, веялки и даже имелся мехток, которым они по договорённости пользовались сообща.
