Когда развалился краюхинский колхоз «Путь к коммунизму», то механизаторы, доярки, свинарки и телятницы – сотни людей – остались без работы. Каждый день им нужно было думать о том, где взять денег на кусок хлеба, чем накормить, во что одеть детишек. Конечно, большинство крестьян создали ЛПХ и за счёт них стали выживать. Не жить, а выживать! Но были и такие, кто не смог понять, что наступившая свобода – это прежде всего адский, каторжный труд. Не поняв главного, с утра до вечера поносили они новый строй последними словами. Испытывая неуютность в настоящем, не видя на горизонте будущего, люди топили страхи в огненной сивухе. И спивались! И гибли от неё! Часто потрясали кулаками пьяные компании, орали вслед владельцам краюхинских магазинов: «Ничего, придут ещё наши!» Хотя не знали они теперь, кто такие «наши» и куда придут.
Но в основном пили молча. Собирались, кучковались по злачным местам и пили. Заливали самогоном кто воспоминания о прошлом, кто неразделённую любовь, а кто дикую злость на очередной пустой ненужный день. И никому до них не было дела. Сами они уже не боялись захлебнуться этой всеобъемлющей, грозной и заманчивой штукой – свободой. Сила у них была и воля была, а вот силы воли не было.
Примерно таким предстало передо мной краюхинское общество. Естественно, что за три месяца узнал о теперешней жизни селян далеко не всё, а только поверхностно. Но даже это смело позволяло делать выводы относительно перспектив Краюхи. Главным, как я считал, было то, что в деревне остался прочный костяк порядочных, работящих людей.
Неожиданный энтузиазм распирал мою даже немного помолодевшую (а она ещё и так нестарая) душу. Я был готов к добрым делам, несмотря на то что Петро Суконников всё время подсмеивался, стоило завести об этом речь.
– Знаешь, Паша, – говаривал он, – не делай людям добра – не будет тебе зла!
Да ладно его! Он всё время ворчит, этот Петро. Ещё и с недоверием косится. Не верит в то, что я на Севере много денег заработал.
Интересно, а что бы он сказал, если бы узнал, сколько их всего у меня имеется?! Ой, ну дело совсем-то не в этом!..
Итак, заканчивался месяц март, а я ещё не решил, с чего же начинать реальную помощь деревне и односельчанам. Грандиозные проекты, которые проворачивал несколько ранее в сфере строительства, казались мне теперь не такими уж и великими. Но польза от них была, это точно. Осуществляя их тогда, преодолевая, казалось, непреодолимые трудности, имел я в душе некую уверенность теперь. Уверенность в том, что смогу, справлюсь.
Днями и ночами напролёт не выключался новый компьютер. Я исследовал арендование земель, цены на сельхозтехнику, цены на ГСМ и зерновые рынки. Погодные условия, составы почв, всхожесть различных семян и рентабельность животноводческих ферм, развитие овцеводства, а также лизинги, кредиты, «подводные течения» сельскохозяйственного нацпроекта – одним словом, всё (!) привлекало моё разгулявшееся заострённое внимание. Нужно было верно оценить ситуацию, выбрать единственно правильное направление. Не слепо, полагаясь на одну лишь интуицию, бросаться вперёд, а взвешенно, предельно точно, рассчитав все «за» и «против», не спеша выйти на старт. Ошибки быть не должно!
Трудился я со всей самоотдачей и великим энтузиазмом. Короткие перерывы случались лишь иногда, когда приходил в гости Петро Суконников. Да, пожалуй, ещё одно щекотливое обстоятельство мешало работе. Едва в сумерках начинали голосить кошачьи свадьбы, как тут же мысли сбивались и наскакивали одна на другую. Тщетно пытался я вернуться в рабочее состояние. Погасив компьютер, поворачивался к окошку, с грустью всматривался в неотвратимо надвигающуюся одинокую ночь; ещё одну – холодную и пустынную. Всё чаще в такие моменты вставал передо мной образ почтальонши Зои. И я переводил взгляд на стол, где лежали уже три номера «Спид-Инфо». Три нечитанных номера, положенных её нежной ручкой в мой почтовый ящик! Вскоре должен быть и четвёртый. Ах, Зоя, как хотелось бы вместе с тобой прочитать эти чёртовы газеты! Как хотелось бы потом крепких объятий и сладких поцелуев!
Желание становилось настолько сильным, что в пору было выскакивать на улицу и, взобравшись на раскидистую макушку яблони, голосить по-кошачьи на всю Краюху, на весь мир.
«Нет, поразительно! Наверное, первобытность не оставит нас никогда», – думал я и, пугаясь собственных мыслей, шёл побродить за околицу. А когда, замёрзнув, возвращался и в одиночестве забирался под ледяное одеяло, то каждый раз сам себе говорил: «Всё. Завтра же расспрошу о ней у Петьки!»
