Но каждый раз наутро откладывал на будущее то, что собирался сделать перед сном. Это была своего рода борьба с самим собой. Ведь я ещё точно не мог решить: стоит ли обременять себя серьёзными отношениями? А именно только так рассматривалось знакомство с Зоей. Конечно же, не на одну ночь! Если бы это было так, то зачем о ней думать? С моими-то возможностями! Я мог сделать один коротенький звонок по телефону, и через время явились бы хоть с десяток женщин. (Нынче свобода: любой каприз за ваши деньги!) Но я не хотел. Вернее, чего там лукавить, я боролся и с тем, чтобы не сделать этот треклятый звонок. Таков уж мир. Как сказал один уважаемый мной человек: «Бороться – пока бежит теплая по венам кровь!»
Деревенька-сирота! Бессовестно выманивает молодёжь сытая, беззаботная, городская жизнь. Расширяются тихие приветливые погосты, навеки принимая людей отживших. Буйной зеленью зарастают ведущие к тебе дороги и стёжки. Толстая пыль забвения тяжело оседает на ветхие крыши быстро пустеющих хат.
Деревенька-сирота! Неужели навсегда стихнет на твоих узеньких улочках весёлый детский смех? Неужели пройдёт совсем немного времени, и только дикий зверь по первой зимней пороше оставит свои следы у памятника «Воинам-землякам, погибшим в годы Гражданской и Великой Отечественной войн»? Неужели некуда будет приехать в отпуск тем, кто когда-то бежал от тебя сломя голову?
Деревенька-сирота – свеча горящая! Тухнешь ты от гиблого ветра времени, грозясь оставить нас в полной темноте.
Страшно!
У любого, нынче брошенного на произвол судьбы русского крестьянина бьётся в груди обыкновенное человеческое сердце.
Тук-тук-тук – стучит оно беспокойно, пока хозяин жив. Кстати, у городского жителя точно такое же сердце и так же стучит. Разве что после трудового дня или честно отработанной смены ритм его становится более ровным и спокойным. А вот у крестьянина – молотит оно почти в одной поре и день, и ночь. И стук его, до боли однообразный, отдаёт в виски. Что-то примерно: сено – зерно – дрова, сено – зерно – дрова…
Этим полны мысли крестьянские с утра до вечера и с вечера до утра. Вечная проблема! Как заготовить? Где взять? Хватит ли до весны, до нового урожая, до следующей поездки в лес? Вечная проблема! И если удаётся крестьянину решать её с наименьшими затратами труда, финансов, нервов, то жизнь его становится более-менее сносной. Больше ему ничего и не нужно.
Петро Суконников на Сретенье не зря беспокоился по поводу сена. Апрель только-только начался, и общественное стадо ещё не сформировали, а Петька с тревогой уже скормил скотине последний навилень.
Благо весна ранняя, и снег давно сошёл!
Утром следующего дня открыли Петро Тимофеич с Елизаветой калитки на базах да ворота заднего двора, выпустили застоявшихся за зиму коров и овец прямёхонько в чисто поле, в голую степь. Вымученные за последние две недели экономией кормов животные дружно хлынули из тесных закутов на лоно просыпающейся природы. Коровы и гуляк, нагнув головы, с осторожностью вынюхивали каждый кустик, каждую травинку. А после, словно учуяв неуловимый запах воли, задрав хвосты, взбрыкивая копытами, понеслись в серую даль оврагов и лесополос.
Овцы оказались «умнее». Пробежав в радиусе пятидесяти – восьмидесяти метров несколько кругов и ошалело поблеяв друг на дружку, они, сохраняя некое подобие стада, заковырялись на краю поля в густом, пожухлом стернике.
Петро с женой едва поспевали за скотиной. Вот наконец-то остановились они чуть поодаль от овец. Разгорячённые быстрой ходьбой, не могли отдышаться. С беспокойством поглядывали в сторону умчавшихся коров.
– Да не переживай, – успокаивал супругу Петро. – В первый раз, что ли? Сейчас часик побегают, полягаются и запасутся как миленькие. Не с чего им дуреть. Почти месяц всё урезал да урезал порции. Хорошо, что побежали. Думал: еле ноги волочить будут.
– Хорошо, да не дюже, – схмурила тёмные брови Елизавета. – Сам знаешь, сколько нынче развелось ухарей за чужой счёт поживиться. Турнут в дальнюю балочку, ночью прирежут, и поминай как звали.
– Лиз, ну не ной, ради бога, – начинал сердиться Петро. – Вот так и лезешь со своими догадками. Верталась бы уже домой, я в степь пойду. Никто у меня никуда не денется, будь спокойна.
Заслышав в голосе мужа нотки раздражения, Елизавета молча развернулась, решительно направилась ко двору. Отойдя шагов на двадцать, всё ж замедлилась, обернулась.
– Обедать приходи, – донеслось до Петькиного слуха.
– Как придётся, – буркнул он в ответ и пошагал в степь.
