Меню завтрака в “Шератоне” было на удивление интернационально, там было все, от супа мисо и круассанов до каш и блинов с красной икрой. В зале сидели лишь несколько мрачного вида русских бизнесменов. Один взглянул на Регину, поморщился и отвел глаза. Это снова напомнило, как категорически непривлекательна она для здешних мужчин. Регина положила в тарелку всего понемногу и села за столик. Она и забыла, как невыносимо скучно жевать еду без сериалов.
Достала айпад. Там было длинное письмо от Сергея. Первое с того момента, как они разъехались с Викой. Сергей извинялся за то, что избегал ее, объяснял, что ему нужно было какое-то время, чтобы расставить все по местам. Затем следовал подробнейший анализ того, что в их браке с Викой пошло не так. В заходе Сергей отмечал, что Регина всегда единственная по-настоящему его понимала, а затем переключался на всесторонний анализ личности Вики. Регине не хватило терпения прочитать его до конца; она вскользь пробежалась по длинным описаниям материалистичных интересов Вики, ее одержимости властью и выдающимися способностями в любых проявлениях – физических, сексуальных, финансовых, – но только не духовных. Она очень умна. По-настоящему умна. Не очень начитана, нет, но у нее есть редкая способность быстро схватывать даже самые сложные вещи. Нельзя сказать, что эмоциональный интеллект у нее преобладает над собственно интеллектом. Как раз эмоционального интеллекта Вике очень недостает. Ей даже присуща некоторая эмоциональная тупость. Она его абсолютно не понимает. Завершалось письмо признанием, что женитьба на Вике была ошибкой. Что он был ослеплен. Ослеплен – чем, подумалось Регине, Викиными “выдающимися сексуальными способностями”? Которых, очевидно, очень недостает Регине. Она чуть ли не ждала, как под занавес Сергей напишет, что ему, конечно, следовало жениться на высокодуховной, но пресной Регине. Но нет. Регина до конца не понимала, расстроило ее это или обрадовало.
Следующий мейл был от Вадика. Он жаловался, что Сергей к чертям рехнулся и он, Вадик, уже порядочно озверел от него и пора уже как-то отправить друга в самостоятельное плавание.
“Спасибо, нет” – написала она и убрала телефон в сумочку.
Едва поев, Регина поднялась из-за стола, выписалась из гостиницы, оставила багаж у консьержа и вышла на Тверскую. Она решила сначала съездить на кладбище, а потом зайти к тете Маше и переночевать у нее. Регина посмотрела на часы – необязательно ехать прямо сейчас, еще есть время немного прогуляться.
Больше всего она любила начало ноября. Деревья уже полностью облетали, холодок пощипывал щеки, но еще не пробирал до костей, и солнце светило ярко, в полную силу, и воздух от этого делался сухим, звеняще прозрачным, какой часто бывает за пару недель до первого снега. Москва мало изменилась за те два года, что ее здесь не было, и Регине отчего-то не очень хотелось смотреть по сторонам и наслаждаться видами. Встречаться глазами с прохожими она тоже избегала. Ставшие еще заметнее злоба и недовольство в лицах москвичей пугали ее. Она просто шла и шла, кружила, петляла, срезала дорогу, кайфуя от того, что ни разу не ошиблась поворотом. Она так хорошо знала Москву, будто в ноги впечатали карту.
Регина догуляла до Москвы-реки, прошла довольно большой кусок набережной и повернула обратно к центру. Она и не сознавала, насколько устала, пока не очутилась на Чистых прудах. Все дни избегала этих мест, и вот она здесь, в двух шагах от прежнего дома. Регина села на скамейку у пруда и вытянула ноги. Они ныли и чуть ли не выводили тихую жалобную песенку. Вода казалась ненастоящей, как будто в ней не было глубины, а только тонкий слой зеркального льда. Сколько раз она сиживала ровно на этом месте. Регина попыталась вызвать самые сильные щемящие воспоминания, чтобы ощутить жгучую боль и неизбежное потом облегчение.
