Вадик мерил шагами гостиную, в такт с прохожими за окном, в его лице сквозили одновременно и ненависть, и угрызения, и страх, как будто он никак не мог решить: то ли врезать Сергею, то ли уговорить остаться.
– Тебе необязательно уходить, – сказал он, более-менее совладав с голосом. – Все вполне в порядке вещей. Ну в самом деле, кто бы не попробовал трахнуть девушку лучшего друга, если есть такая возможность? Мы же оба не святые, чего уж.
Вадик собирался сказать что-то еще, но осекся.
Сергей стоял спиной к Вадику, правая рука на ручке двери. Образ растрепанной, с безумным взглядом Вики с этой странной царапиной на щеке медленно проплыл перед глазами. Сердце так колотилось, что стало трудно дышать. Он подумал, что, если Вадик договорит и признается, что трахнул Вику в их доме на Стейтен-Айленде, его сердце не выдержит, остановится, и он умрет.
– Ой, ну хватит уже, старик, – произнес наконец Вадик, и Сергей распахнул дверь и вышел.
Он быстро спустился по Бедфорд-авеню, прочь от Вадика, от его слов, туда, где запарковал машину. Через несколько кварталов он остановился и огляделся. Он не понимал, куда идти. На лицо и руки упало несколько мелких холодных капель. Сергей поднял глаза и увидел, что то ли моросит дождь, то ли идет снег. Зашел в кофейню, заказал большую чашку чая, запихнул сумки под стол и сел.
Он мог вернуться на Стейтен-Айленд. Вике пришлось бы его пустить. Но это была бы та самая Вика, которая хотела “покончить с этим” и которая, возможно, трахнулась с Вадиком. Он не мог ее видеть.
Была его мать, которая бы с радостью приняла Сергея в своей двухкомнатной социальной квартирке и предоставила свой “итальянский” диван. Она бы накормила его всякой едой, которую он любил ребенком, вроде ежиков и творожной массы, и усадила вместе смотреть какой-нибудь бесконечный фильм по российскому каналу, а потом изводила бы разговорами о его неотвратимом угасании, пока он не почувствовал бы угасание в каждой косточке своего тела.
И была Регина, которая отреагировала на известие об их расставании с Викой с поразительной холодностью. Не хотела встретиться выпить, не удосужилась ответить на его длинное письмо. И все же невозможно представить, что она откажется пустить его на пару дней. Он прикинул, что она вроде уже должна была вернуться из России. Представил, как входит в их с Бобом сияющий холл со своими раздувшимися пакетами
Мать выходила единственным приемлемым вариантом. Сергей решился. Значит, быть вечеру российского телевидения и ежиков.
– Я в полном, черт его дери, отчаянии, старик! – завопил мужчина за соседним столиком. – Просто не верится, что Натали соскочила. Теперь я не смогу поехать.
У него была длинная шелковистая борода, для которой, наверное, нужен очень дорогой шампунь. У его приятеля не было растительности на лице, но он как бы компенсировал это футболкой “Я люблю Кастро”.
– А твоя соседка? Она могла бы присмотреть за котом.
– Соседка Хелен? Которая вызывала полицию? Дважды! Музыка у меня чересчур громко играет? Нет уж, благодарю! Да она его просто отравит на хрен.
– Почему не оставить его в службе по присмотру за домашними животными?
– Эй, ты бы оставил своего ребенка в службе по присмотру за детьми?
– Конечно. Без вопросов!
– Ну а я вот, видишь ли, люблю своего кота. Ты же знаешь, что Геббельс чокнутый, он обожает квартиру, обожает свое кошачье дерево, ему нигде не будет хорошо. И у него еще артрит, у бедняги. Ему нужны лекарства.
Значит, этому человеку надо ехать в путешествие, подумал Сергей. Но имеется кот с артритом, и он может оставить его только дома. А сиделка отвалилась. Это же его шанс!
– Прошу прощения, – произнес Сергей, откашлявшись, – но я невольно услышал ваш разговор. Я вот очень хорошо лажу с котами.
Бородатый повернулся к Сергею и внимательно оглядел его, словно пытаясь определить, можно ли ему доверять.
– Я финансовый аналитик, – добавил Сергей в качестве подтверждения своей благонадежности. – Работаю в “Лэнгли Майлз”.
Бородатый как будто впечатлился.
– Жена только что выставила меня на улицу, и мне нужно где-то остановиться.
– Ох! – вымолвил бородатый.
Он забарабанил пальцами по столу.
– Речь-то идет о шести месяцах. Я получил композиторскую стипендию в Риме. Вы не можете подвести меня, потому что я буду в Европе.
– Шесть месяцев – не проблема.
Они принялись обсуждать детали и логистику, но уже было ясно, что все складывается.
Окей, подумал Сергей, больной кот по имени Геббельс. Это можно истолковать либо как еще одно печальное осложнение в его и так до невозможности запутанной жизни, либо как божественное вмешательство – кот-спаситель, кот-искупитель, кот-рыцарь на белом коне.
