Регина кивнула. Было холодно, но не так зябко, как жаловался Ласло. Февраль в Нью-Йорке даже теплее ноября в Москве. Они шли молча, но не мирно. Регина почти что слышала, как в голове Боба вызревают мысли. Он перебирал все ее провинности за этот вечер, оценивал их, прикидывал, с какой начать разговор. Ее неподходящие брюки? То, что она радостно вскрикнула при виде Вадика? Зевок? Отказ сделать анализ? То, как высокомерно она объяснила почему? То, что чуть не расплакалась без всякой видимой причины? Она шла, глядя под ноги, вслушиваясь в звонкое цоканье каблуков по брусчатке, ожидая, как сейчас ее будут отчитывать, словно ребенка.
– Регина, – наконец произнес Боб. Одно это показывало, как сильно он зол, потому что он никогда, ну просто никогда не называл ее по имени, если только не был по-настоящему рассержен. – Ты когда-нибудь спрашивала себя, зачем я беру тебя на эти ужины?
– Да. Собственно, как раз сегодня я себя об этом тоже спрашивала, – ответила она.
– И что ты решила?
– Я не знаю зачем.
Они остановились и стояли друг против друга посреди тротуара.
– То есть ты считаешь, что это такое наказание, да? Заставить тебя высидеть до конца вот такой скучный ужин?
– Наказание? Я не ребенок.
– Тогда прекрати вести себя как ребенок! Ты все время закатывала глаза, как недовольный подросток. Моя дочь так делала, когда ей было четырнадцать. Четырнадцать, Регина! Тебе тридцать девять.
– Я в курсе, сколько мне лет, но все равно спасибо.
Все это напоминало сцену из спектакля. Эта остановка посреди чистой темной улицы, в свете фонаря. Перепалка. Регина представила Боба с бородой и в шляпе а-ля Генрих VIII и хихикнула.
– О да, разумеется, – сказал Боб. – Ты закатываешь глаза и смеешься! Я таскаю тебя на эти ужины, чтобы как-то сблизиться, черт побери! Чтобы ты понимала, чем я занимаюсь, чтобы тебя это заинтересовало. Совершенно очевидно, что я не способен заинтересовать тебя. Ну так я подумал, может, если хоть ребята пообсуждают наши проекты, тебе это покажется более увлекательным.
Боб действительно походил на актера на сцене, но при этом был искренен, Регина понимала. И, конечно, прав по всем почти пунктам.
Он действительно пытался сблизиться. Он пытался понять ее друзей, прочесть ее любимые книги. Он даже немного поучил русский. Но забросил, потому что Регина смеялась всякий раз, как он говорил “спасибо”. Не могла удержаться. Он произносил “спасэбо”, и это выходило удивительно мило и трогательно смешно.
– Знаешь, мой психотерапевт говорит, что мне надо похоронить отца, – сказал Боб.
Регина застонала.
– Знаю, знаю, ты ненавидишь терапию. Терапия – это сплошное самопотакание. Это для тупых американцев, да? Русские настолько выше всего этого, да?
– Я просто не вижу толку. Как может кто-то знать меня лучше, чем я сама?
– Смысл терапии в том, чтобы заставить тебя работать над познанием себя. Знать себя – это твоя ответственность, но над этим надо работать.
– А я не работаю?
– Нет. Ты никак не можешь отойти от смерти матери. Посмотри на себя, Регина. С тех пор как ты вернулась из России, ты дни напролет перебираешь ее вещи. Ты начала работать, и это здорово. Будем надеяться, это надолго. Но ты едва ли уделяешь внимание чему-то еще. Твоя мать умерла два года назад! Надо двигаться дальше. Регина, тебе нужно похоронить мать. Похорони ее и займись своей жизнью.
Регина подняла глаза, представляя, как перед ними поднимаются и наезжают все ближе гигантские билборды: “Похорони свою мать!”
Что-то в ее лице встревожило Боба.
– Милая, прости, – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть.
Он обнял ее, словно укрывая от боли. Регину всегда поражало, как много значит физическое прикосновение. Боб теплый. Боб большой. Боб добрый. Может, она все-таки его и любит?
– Барсик, – заговорила она позднее, когда они укладывались спать.
– Да, детка.
– Я должна тебе кое-что рассказать. Это про Россию.
Боб напрягся. Он попросил секунду обождать и ушел в гостиную. Вернулся в очках и с двумя стаканами виски. Он не стал ложиться, а сел в кресло и протянул ей стакан. Тогда Регина тоже села и прикрылась одеялом.
– Я слушаю, – сказал он, уставясь в свой виски.
Черт! – подумала Регина. Она так это сказала, что он, похоже, решил, что у нее случился роман.
– Нет, нет, я не о том, – поспешно заверила она. – Это про девочку, которую я встретила.
Боб сделал большой глоток и с интересом посмотрел на нее.
Регина рассказала всю историю с тетей Машей и Настей.
Боб терпеливо выслушал, не произнеся ни слова, только воскликнул “О, Регина!”, когда она призналась, что предложила тете Маше деньги.
– Но она же блефует? – спросил он, когда она договорила.
– Ты о чем?
Он покрутил допитый стакан, на дне звякнули кубики льда. Регина отхлебнула своего виски.
– Твоя тетя Маша. Она не могла так быстро найти ей другую семью.
Регине это в голову не приходило.
– Не могла? – она почувствовала невероятное облегчение.
– Конечно, нет, – подтвердил Боб. – Пойдем спать. Поговорим об этом завтра.
– Дорогой, – прошептала Регина.
– Да, детка.
– Пожалуйста, скажи “спасибо”.
Боб вздохнул.
– Спа-сэ-бо.
