Глаза в глаза — мы снова напротив друга друга. Просто смотрим и молчим. Хочется улыбаться, и это так глупо, тем более сейчас, в таких обстоятельствах. Но щемящие сердце эмоции щекочут изнутри, и порой воздуха невозможно набрать спокойно — лишь резкими обрывками. Я сжимаю его ладонь сильнее — просто не могу удержать в себе это внутреннее давление в груди. Чувствую, что и он крепко стискивает руку, почти до боли. И этот острый, тонкий, быстрый звук зафиксированного на сканерах сердцебиения говорит о том, что внутри он весь трепещет.
Мне больно вспоминать причину нашего расставания — как-то не вовремя накатывает. Давит, глушит искру счастья. Сейчас так хочется просто закрыть глаза и всё забыть, насладиться этим моментом нашей личной тишины, но нестерпимое чувство вины — неподъёмной, буквально чугунной — стискивает ладони у меня на горле.
— Прости… — наконец произношу я нужное слово и жду ответа. А может, и не жду вовсе. Не хочу знать.
— Я же сказал тебе молчать, — пробасил Рафаэль, приблизившись впритык. Тёплые пальцы коснулись костяшками моей щеки почти невесомо — я блаженно закрыла глаза, когда грубая ладонь полностью опустилась на лицо. Прижалась щекой к исцарапанной коже — снова колотящийся писк. Разве я могла подумать, что один из визитов к тётушке приведёт меня к такому исходу? Голова кругом идёт, если вдаваться мыслями в прошлое и анализировать последние месяцы моей скучной доселе жизни.
Хотелось остаться вот так вдвоём, где тишина между нами приносит лишь душевное успокоение, лечит кровоточащие раны — я физически ощущаю эту волну «обезболивания». Но резкий звук открывающейся двери в лабораторию заставил меня подпрыгнуть на месте от неожиданности.
— Майки, — послышался голос Донни. — Туда ещё нельзя. Потом навестишь его. Майки!
— О, нет! — тихо прошептал Рафаэль.
Лавина радости и счастья ввалилась к нам в комнату, проскакала, снося всё на своём пути включая меня, и накрыла Рафаэля с головой. Раненый стиснул зубы от боли, когда Майки опустился на него всем своим весом.
— Я так рад, что с тобой всё в порядке, брат! — эта детская искренность невероятно подкупала, и я уже таяла как пломбир, глядя на проявление нежной братской заботы. Видимо, и Рафаэль не собирался отталкивать Майки, а мужественно терпел боль от сильных объятий неугомонного вихря.
— Я так испугался за тебя! — мутант стал чуть заикаться, голос его дрожал. Послышались всхлипы, плечи неровно вздымались. Донателло не стал его отрывать от раненого брата, лишь снял очки и протер линзы краешком халата, улыбаясь и качая головой.
— Ну, хватит тебе, — бурчал Рафаэль, но по-доброму, в его голосе не было недовольства. — Что сопли распустил?
Майки выпрямился, стал усердно вытирать влажные щёки. Не хмурил брови, его лицо казалось спокойным, даже не жалостливым. Но он продолжал размашистыми движениями собирать слёзы, настырно льющиеся из глаз.
— Прости, — тараторил младший. — Прости меня. Я больше не плачу.
Но несмотря на его сосредоточенное выражение лица, мокрые дорожки не высыхали на щеках, только кожа слегка потемнела от постоянного трения с ладонями. А я готова была разрыдаться вместе с Микеланджело…
— Ладно тебе, — буркнул Рафаэль, притянув брата обратно рукой. — Хватит слёзы лить, плакса.
— Я так боялся, что ты умер, — шелестел Майки, и мне вдруг захотелось оставить их. Сейчас я тут была лишней. Словно подслушиваю что-то сокровенное и личное, что должно остаться только между ними двоими. Между двумя братьями.
Донателло спокойно подошёл к капельнице, ввёл в катетер какое-то лекарство из шприца. Видимо обезболивающее. Потрогал голову Рафаэля, проверил сердцебиение, отсчитывая на часах время.
— Ты наверное голодный! — воскликнул Майки и аж подпрыгнул на месте. — Надо срочно тебя покормить. Ничего так не возвращает силы и бодрость духа, как большой кусочек сырной пиццы, приправленной красным перчиком. — Он поднял указательный палец вверх и стал изображать умное лицо своего брата-гения.
— Никакой пиццы, — строго заявил Донни. — Этого ему сейчас не хватало. Только куриный бульон.
Майки скривился, вздрогнул от отвращения, чем вызвал только смех.
— Это просто гадость. Ты вечно его суёшь нам, когда мы, покалеченные, не способны дойти до кухни. Это нечестно! — младший наклонился к Рафаэлю и заговорщически прошептал: — Не бойся, я тебя в обиду не дам. Голодом морить не позволю.
— Может, лучше я приготовлю? — Рафаэль уже ел мою стряпню, вроде ему даже это нравилось, если он только не через силу в себя это пихал. Двое черепашек взглянули на меня, раненый уже еле держал глаза открытыми — лекарство начало действовать.
— У нас, правда, дома совсем пусто, — развёл руками Донателло, и Майки согласно закивал головой. Тогда я достала ключи из кармана и потрясла ими перед черепашками.
— В таком случае тащите всё, что найдёте у меня в квартире…
***
На кухне вовсю была суета. Я разрывалась между приготовлением бульона и выдворением из кухни Майки, который каждые пять минут порывался проверить готовность пиццы.
