Я злилась, и видимо, это отражалось в полной мере на моём лице в виде глубоких морщин между бровями и поджатыми губами. Конфеты одна за одной исчезали из упаковки, и вокруг меня образовался уже целый горный хребет из обёрток.
— У меня стресс, понятно? — грубо сказала я, желая разозлить его в ответ и вызвать на спор.
— Понятно, — тихо произнёс он, и в его голосе слышался добрый смешок.
Краем глаза взглянула на Рафаэля: он, чуть смеясь, приподнял один уголок губ, и нежно — да, именно нежно, — глядел на меня. Лучики солнца в его радужках согревали, и оказалось, что под этим взглядом можно не только остолбенеть от ужаса, но и растаять, как сливочное мороженое. Он что, мне глазки строит? Вот хитрец! Но я тут же сдалась. Не хотела, да уже и не могла преодолеть глупое желание улыбнуться. Чувствовала себя полной дурой, но сейчас просто невозможно быть серьёзной, если даже самый суровый из квартета зелёных ниндзя смеётся. И я смеюсь вместе с ним. И так хорошо сейчас — слышать его смех, стать причиной внезапно накатившей волны нежности, — что вмиг вся злость и негодование во мне растворились. Что-то странное происходит со мной. То, что пока находится за гранью моего понимания. Я не могу это анализировать, могу только ощущать.
— Хочешь? — спросила я Рафаэля, разрывая очередную обёртку. Тот слегка качнул головой — видимо, голодный. Я поднесла сладкий шарик к его губам, и мутант не спеша принялся пережёвывать сладость.
— Что за конфеты? — спросил Рафаэль, облизнув губы. Я улыбнулась и показала ему белую упаковку.
Гордо продемонстрировала ему название, чем снова вызвала улыбку у мутанта. На белой обёртке красовалось красивое «Рафаэлло».
— Видишь, тут ещё красные ленты нарисованы. Очень символично, правда? А ты помнишь, в рекламе этих конфет танцевала балерина? Я ведь хотела стать балериной, так что это всё про нас. Судьбоносные конфеты. Здорово, правда?
Я походила сейчас на восторженного ребёнка, и от такой резкой смены настроения аж у самой голова закружилась. Рафаэль тихо захихикал в голос, продолжая улавливать каждый мой жест, внимать всему, что я говорю, пусть это и было полным бредом. Все мои негативные чувства испарились, плавясь под этими двумя искрами. Мутант поднял руку и совсем невесомо, игриво ударил меня по кончику носа, сбивая с меня последние остатки недавнего раздражения. И как ему удаётся так превосходно рассчитывать свою силу?
— Есть ещё? — спросил Рафаэль.
— Ты голодный? Сладкое тебе больше есть нельзя — доктор запрещает. Но я принесла тебе куриный бульон…
— Если его Донни готовил, то я пас, — сразу оборвал меня больной. Что-то они всем хором не переваривают стряпню брата. Неужели всё настолько ужасно?
— Нет, я сама приготовила.
— Тогда зачем конфетами меня кормишь? Только аппетит перебиваешь.
Я заметила, что больные люди (мутанты) становятся такими капризными и требовательными. И всё им подай и принеси. Пожалей, обогрей, накорми. Обними, к груди прижми… Но перечить им никто не будет — всё-таки хворает человек, жалко бедного. Да и такие слегка наигранные требовательные изречения создавали домашнюю атмосферу вокруг нас. Неужели всё закончилось? Неужели теперь всё будет хорошо?
Я только улыбнулась, взяла в руки стакан — он был ещё тёплый — и поднесла соломинку к пересохшим губам Рафаэля. Мутант сразу стал жадно опустошать содержимое и чуть не поперхнулся. Бедный, он уже, наверное, давно голодный. Надо было сразу его покормить, может, и силы были бы потерпеть боль и поменьше лекарств от Донни получить. Стакан опустел буквально за считанные секунды, что даже я удивилась. Это был хороший знак — если есть аппетит, значит больной идёт на поправку.
— Ещё есть? — сквозь салфетку, которой я вытирала его жирные от бульона губы, спросил Рафаэль.
— Здесь ещё кусочки мяса.
Я кормила его с вилки, накалывая мелкие волокна курицы на неё. Однако Рафаэль почти не жевал, сразу проглатывал мясные кусочки и требовал новой порции. Организму нужна энергия, нужно больше пищи, иначе бедный Рафаэль совсем истощает. Моя воля, накормила бы его мясным пирогом с картошкой, хорошим куском отбивной или на крайний случай жареной курочкой — да вот только Донни не даст.
— Это всё? — грустно глядя на пустую тарелку, спросил Рафаэль и облизнул губы.
— Если Майки не добрался до кастрюли, то есть ещё. Я сбегаю за добавкой, хочешь? — я уже привстала, собираясь пойти за новой порцией, но мутант остановил меня.
— Потом сходишь.
Я села обратно, подтягиваясь ближе к кровати и вкладывая свою ладонь в большую зелёную, которая тут же сомкнулась в крепкой, но осторожной хватке. Глядя на него — такого расслабленного и довольного, — меня всё ещё мучил вопрос: он действительно любил журналистку? А ведь Рафаэль мог бы влюбиться. Мог бы…
— Эйприл навещала тебя, — закину удочку, посмотрим, клюнет ли?
И клюнул же. Глаза расширились в удивлённом взгляде. Всё его лицо будто засияло, излучая теплоту и радость. Так мило и нежно, что меня аж… затошнило.
— Эйприл? Она же была в Японии в командировке и должна была там пробыть ещё три недели…
