Под рёбрами где-то слева — раскалённый метал, пускающий горячую лаву по венам. Никогда его сердце так яростно не напоминало, что ещё живое, так болезненно не давало о себе знать. Когда она успела поджечь фитиль, почему он этого не заметил? Всё слишком сумбурно, скомкано, быстро. Раз — и впервые ты скрываешь от братьев что-то важное. Два — с нетерпением ждёшь нового вечера. Три — хочешь стать одним из них, этих мелочных людишек, чтобы существовать днём, существовать в её жизни. Неприятный комок подкатывает к горлу, заставляет вскочить и раздражённо метаться по крыше заброшенного здания. Ему хотелось стать настоящим пришельцем, быть несчастным солдатом — заложником судьбы. Но всё это не про него, всё это неправда. А может, лучше промолчать? Оставить всё как есть?
Сердце не на месте, когда ложь окутывает этот хрупкий тайный мирок, такой манящий и уже совсем родной. Где изящная фигура Роксаны скользит в мутном окне, суетливо возясь на кухне, и улыбка невольно ложится на строгие губы — его здесь ждут. И когда всё это началось? Этот всеразрушающий ураган событий, затягивающий их обоих. Для неё он стал путешественником с далёкого Марса, бедным страдающим морпехом, коротающим время в одиночестве среди сырых вонючих стен канализации. Её огромное доброе сердце не знает предела милосердию. Она готова простить даже своих недонасильников, готова быть Матерью Терезой для всех убогих и обделённых. Почему она так добра к нему? Почему так ждёт встречи? А может, хоть на одну крохотную частичку, может, хоть на малую часть, всего лишь на грамм, на долю секунды, на миллиметр её большой души, он ей не безразличен… Снова обжигает в боку, скручивает спазмами. И он опять тянется к ней, опять сбегает из-под братского контроля. Бросает все свои вещи — рацию, GPS-маячок, защиту (которую сам не знает, зачем носит), — оставляет всё это на крыше дома в пяти кварталов отсюда и вновь приходит сюда.
Когда-то она казалась ему глупой странной девицей, которой приспичило разгуливать ночью в самом опасном районе города — его любимом месте, где всегда можно было надавать тумаков парочке хулиганов. Это был «конвейер» по производству всякого сброда — весёлое местечко для ночного хранителя города, которому не терпится с кем-нибудь разобраться по понятиям. И было просто верх глупости расхаживать в таком районе после восьми вечера. Но тогда она оказалась приманкой для целой группы обкуренных отморозков — а это уже большая вечеринка в честь справедливости и порядка. На удивление, девчонка была довольно бойкой — отбивалась от своих маньяков как могла, и даже успешно. Он не стал вмешиваться сразу: из любопытства следил за потасовкой и даже подумал, что всё-таки ей удастся сбежать. Пока её не схватили за волосы, не отбросили к стене, пока она не напоролась на торчащий кусок железа из опрокинутого мусорного контейнера. И стало ясно, что ей уже не выбраться.
Тогда он не думал о том, как сильно ей досталось. Тогда он считал себя героем и большой удачей для жертвы. Как ни странно, так считала и она, каждую ночь рыскав по тем же тёмным закоулкам, не боясь опять напороться на неприятности, так сильно желая встретить его. Это было большим удивлением, ещё одним аргументом на чаше весов её неадекватности. Эта девчонка просто сумасшедшая. Напридумывала себе не пойми что, и из страшного кровожадного мутанта он превратился в святого мученика. Ну разве это не сумасшествие? Чарующее, прекрасное сумасшествие.
«Наконец-то хоть кто-то удосужился выдавить из себя благодарность» — думалось тогда. А теперь, следя за хромающей походкой девушки, за её каждодневными процедурами, за усталыми глазами от вечных подработок, чтобы оплатить больничные счета, появилось странное «если». Если бы он не помедлил, если бы он не стал с любопытством ухмыляться над её мнимой храбростью, а просто спустился и навалял бы тем бандюгам сразу же, то она не была бы ранена, не попала бы в больницу, не мучилась сейчас. Ведь в его руках была возможность всё изменить, предотвратить. И вместе с «если» появилось странное «я виноват». Теперь, когда она не стала просто одной из многих спасённых жертв, когда она превратилась в друга, и, скрепя сердце надо признаться, даже больше, уже нельзя обойтись простым «скажи спасибо, что вообще жива». В голове несмолкаемым гонгом звучит «а если бы я шевелился быстрее, то она бы была здорова».
